Страница 91

—91—

может воспринять своего действия”, и о четырёх свободах. И в тот же день, когда царь гарантировал своим верным подданным свободу и неприкосновенность личности, старый режим *) с безмолвного соизволения тогдашнего министра внутренних дел Дурново и с помощью “чёрной сотни” во всех городах черты еврейской оседлости учинил кровопролитные погромы. Чёрная сотня при попустительстве и при содействии полиции и войск орудовала так, что привела в ужас весь цивилизованный мир. Погромы были с давних пор хорошим предохранительным клапаном, хорошим отвлекающим от крестьянских бунтов, снова начавшихся по окончании уборки хлеба. Русский мужик, раз уж начал грабить, легко забывает о том, из-за чего он собственно начал бунтовать; для него становится главным — всласть насытить свою жажду разрушения, и потому ярость его легко направить по другому руслу. Поставьте перед его злобой иную, более выгодную цель, и он кинется на неё, как бык на красное сукно. Так было и на этот раз.
   Кишинёвский погром 1904 года и еврейские погромы позднейших лет были организованы русской полицией не только с этой целью, но и с целью обезвредить в евреях — наиболее интеллигентных, энергичных и опасных заговорщиков. Полиция держалась правила, что цель оправдывала средства. Однако-же, ни русская полиция, ни царское правительство не вправе были удивляться, что еврей принимает деятельное участие в заговорах, ибо кто сеет ветер, пожинает бурю, и они сами систематически толкали русских евреев на заговоры и бунты, гоняя их, как нечистых животных, из одного гетто в другое.
   Безправие евреев, ограничение прав личности и прав гражданских, всё унизительное положение русского еврея должно было делать его нигилистом и заговорщиком. Это безправие так характерно для самого существа и отсталости старого режима, что о нём надо сказать подробнее.
   В то время, как всякий русский подданный, не ограниченный в правах по суду, пользовался свободой передвижения и мог жить, где хотел, евреям при старом режиме законами 1835 и 1882 года было воспрещено жить за пределами указанной им черты оседлости. Исключение делалось для окончивших университет, врачей, зубных врачей, провизоров, фармацевтов, купцов первой гильдии, бывших солдат, служивших в 1874 году и цеховых


   *) Относительно этой политики старого режима Максим Горький в 1906 г. сделал следующие разоблачения, которые мы оставляем на его ответственности: тотчас по опубликовании манифеста губернаторы и иные высшие чиновники составили заговор против народа — заговор, имевший целью показать, что русский народ ещё не дорос до того, чтобы оценить благодеяния политической свободы и соответствующим образом использовать их. Заговор был потом раскрыт одним из его участников. Результатами заговора были зверские нападения на евреев, на революционную интеллигенцию и на рабочих. Начиная с 17 октября, правительство всё время бросало вызов русскому народу и пыталось натравливать одну национальность на другую, класс на класс, город на деревню и одно селение на другое — придать русской революции анархический характер.

Страница 92

—92—

ремесленников, под условием, чтобы они занимались своим ремеслом. Законом от 4-го мая 1882 года запрещено было евреям приобретать или арендовать землю, кроме как в городах.
   Городовое положение 1892 года исключало евреев из участия в городском самоуправлении и закрывало для них доступ на все городские должности. Они не могли быть избираемы в городские гласные, а попадали туда лишь по назначению в количестве не более 10% всего числа гласных. Точно также еврей не имел доступа в земство и к земским должностям и не мог быть избираем старшиной присяжных. Присяжным поверенным или хотя бы частным поверенным еврей мог сделаться лишь с особого разрешения министра внутренних дел, но с 1884 по 1904 не было случая, чтобы такое разрешение было дано. Для того, чтобы получить звание частного поверенного, надо выдержать особый экзамен — опять-таки за последние двадцать лет евреи к такому экзамену не допускались. На государственную службу принимались только евреи с высшим образованием, по преимуществу врачи, но и то в таком ограниченном количестве, что из ста мест лишь пять могли быть заняты евреями. Евреев — военных чиновников, офицеров и даже военных капельмейстеров не было вовсе; точно также не разрешалось занимать евреями какие бы то ни было места и должности в пограничной службе и во флоте.
   Само собой евреи правительству и не навязывали своих услуг. Наоборот, нередки были случаи, когда власти назначали их городскими гласными, а они благодарили за честь, как сделал еврейский купец Н. М. Фридман в Поневеже летом 1905 года при интереснейшей мотивировке:
   “В силу Городового положения 1892 года евреи не только лишены права быть избираемыми в члены городских дум и на иные должности в городском управлении, но также и права избирать. Как ни приучены евреи к гнёту бюрократического режима, всё же они не утратили чувствительности к наносимым им обидам: отказ в участии в городском самоуправлении был для них одним из самых тяжких оскорблений, и такое ограничение их прав — неслыханная и безпримерная несправедливость. В городах еврейской черты оседлости евреи составляют более половины городского населения; они наравне со всеми прочими обывателями выполняют все обязанности, платят все налоги и однако-же лишены права голоса. Самый последний обыватель, если он только не еврей, может заседать в городской думе; еврей же, какое бы положение в обществе он ни занимал, не только не может быть избран в городские гласные, но и не может выступить в роли избирателя. Бюрократия сделала евреев безправными париями. У них отняты элементарнейшие человеческие права. Невозможно перечесть всех ограничения для евреев, придуманных русским законодательством. Достаточно сказать, что даже преступник, лишённый по приговору суда всех особых прав и преимуществ и отбывший наказание в арестантских ротах, имеет всё же больше прав, чем еврей. Конокрад, выпущенный из тюрьмы, может поселиться, где ему

Страница 93

—93—

вздумается, а еврей, не совершивший никакого преступления, в своём отечестве, где он живёт уже сотни лет, не вправе дышать деревенским воздухом. Несмотря на это, он обязан проливать свою кровь не только за отечество, где ему всюду закрыт доступ, но и за такие страны, из которых его тотчас, по присоединении их, высылают”.
   Вот до какой нелепости дошла бюрократия в своей слепой ненависти и вражде к гонимому народу. За последние 25 лет бюрократия занималась исключительно тем, что изобретала для евреев новые и жестокие ограничения и довела этот народ до такого отчаяния, что ему не осталось иного выхода, как повести борьбу за отнятые у него человеческие права, за его попранное человеческое достоинство.
   Все ограничения в правах евреев были отменены 25 марта 1917 года министром юстиций Керенским.
   Тяжкому правовому положению русских евреев соответствовало и печальное материальное их положение. В официальном донесении виленского генерал-губернатора, на основании анкеты о положении евреев, произведённой в 1904 году, говориться: “Казённые счётчики при последней народной переписи, с детства привыкшие видеть в каждом еврее “эксплоататора”, были поражены, увидав своими глазами, в каких условиях живёт большинство евреев: страшная скученность, нищета, множество нищих и людей без определённых занятий. В одной комнате помещается нередко десять человек и редко менее 6—8; у целой семьи имеется только одна кровать; спит на ней, разумеется, лишь часть семейства, остальные же на полу. Семья из 4—5 человек нередко имеет на весь день пропитания только четыре хлебца и одну селёдку. Ходят все босые, в лохмотьях. Детишки исхудалые, бледные, с задатками вырождения и туберкулёза. И таких бедняков в Вильне около 20,000, т.-е. около четверти всего населения. Таковы-же условия жизни евреев и в Одессе, Гродно, Варшаве, Кишинёве и прочих городах черты оседлости.
   Но крестьяне судят о евреях по своим деревенским кулакам, дающим деньги в рост, и потому охотно принимают участие в еврейских погромах, при участии “чёрной сотни” и подстрекательств полиции, вполне доказанном. Относительно этого активного участия полиции в погромах у меня имеются следующие вполне достоверные данные:
   В западных губерниях в конце марта распространялось среди крестьян в запечатанных конвертах следующее воззвание: “Католические ксендзы, поляки и жиды хотят возстановить отменённое крепостное право; они помогают в нынешней войне японцам и дают им деньги, а на Красный Крест ничего жертвовать не хотят. Царь говорит: если-б мне только избавиться от поляков и жидов, я бы всю землю раздал между крестьянами. Православный русский Комитет”.
   В Елисаветградском уезде, Херсонской губернии, в конце апреля была распространена следующая прокламация: “Братцы, режьте жидов, студентов, гимназистов и реалистов, потому что они

Страница 94

—94—

хотят переворота. Полиция нас наградит; полиция за нас, она нам предлагала по полтиннику в день каждому за то, чтоб бить жидов. Присоединяйтесь к нам, братцы, полиция нам даст всё, что нам нужно”.
   Из Житомира пишут от 28 апреля: “Здешние гонения на евреев подготовлялись исподволь. Встревоженные местные жители, евреи, обращались к городским властям за защитой. Их успокаивали уверениями, что всё это им со страху мерещится, и никакого погрома не будет… И ничего не было сделано, чтобы предотвратить катастрофу. А, между тем, ясно, что погром вызван был искусственно, ибо в Житомире евреи живут в ладу с христианами — доказательство тому, что на отпевании жертв погрома в местной синагоге присутствовало много христиан”…
   “Русскому Слову” сообщают от 20-го октября из Тирасполя, что во всех городах черты оседлости избиения евреев начинались как-бы по команде и происходили на глазах полиции, войск и железнодорожных служащих, которые иногда даже активно принимали участие в погромах.
   И все говорили, что они действуют по данному приказу.
   Об октябрьских погромах в Киеве прокурор окружного суда, которому поручено было произвести предварительное следствие, публично заявил: “Ясное дело — евреев били при содействии полиции”. Лидеры радикальных партий были убеждены, однако, что еврейские погромы — организованный полицейский заговор против нового курса, взятого правительством. В проскрипционные списки “чёрной сотни” занесены были и некоторые видные радикалы, которых также предполагалось пограбить. При погроме одной еврейской школы черносотенцы разорвали портрет государя и “ поносными словами” ругали его маниыкст о конституции.
   В Одессе перед октябрьским еврейским погромом иностранные консулы заранее получили анонимные предостерегающие письма. Погромы начались с того, что 17 октября взвод в 50 человек переодетых в штатское платье полицейских, в сопровождении банды подкупленных ими хулиганов, пришли на Молдаванку (предместье) и стали грабить еврейские лавки. На вопли лавочников собрались рабочие, чтобы защитить их; тогда появились казаки и начали стрелять в толпу, что, естественно, распугало защитников. В начале ноября в синагогу явился наряд полицейских и объявил, что ему приказано произвести обыск в синагоге, так как, по сведениям полиции, там хранятся бомбы. Всех евреев из синагоги удалили, затем взломали несгораемый шкаф, похитили оттуда наличные деньги и драгоценности и ушли, даже не попытавшись искать бомб.
   В русской газете, выходившей в Феодосии, в конце ноября были под цензурой помещены следующие разоблачения докового рабочего Николая Козлова насчёт участия “охранки” в еврейских погромах: “19 октября мы шли в гавань на работу. По дороге повстречался нам наш старшой, Сергей Шайко, и городовой Иван Гонченко. Они потребовали, чтобы ми с ними шли в гавань, к чиновнику, у которого до нас дело. Мы пошли. Вышел к нам

Страница 95

—95—

чиновник. Заведующий портом, Бойцовский, и с ним таможенник, помощник пристава Муравьёв, и шестеро городовых. Они все начали нас наставлять, как и что делать, и водки дали, крепкой, бутылок 50. Было нас всего человек с полсотни. Вожаки наши переоделись в вольное платье, вооружились дубинами и револьверами, взяли царский портрет и пошли вместе с нами в городской клуб, где в это время происходила большая демонстрация. Там к нам примкнули почти все портовые рабочие. Выбравшись из толпы, я увидал, как Василий Позняков ударил одиннадцатилетнего мальчика, а помощник пристава Муравьёв выхватил револьвер и убил его на месте. Рабочие подумали, что Познякова убили жиды и стали бить жидов. Жиды ответили тремя выстрелами и попрятались все в клуб, битком набились, а толпа за ними. По приказанию переодетых полицейских, рабочие с двух сторон подожгли дом, где помещался клуб. Здание тотчас занялось; поднялся крик, плач, вопли; выбегавших нещадно избивали. У меня в глазах потемнело, я, как ошалелый, часа два стоял и с места не мог сдвинуться, а на моих глазах проламывали людям черепа, выкалывали им глаза и среди белого дня творили такие ужасы. Когда свечерело, я немножко очухался и тут увидал, что городовые и ихнее начальство взламывают замки в еврейских магазинах и набивают себе карманы часами, кольцами и всевозможными ценными вещами, а полиция шарит по домам… С тех пор я сам не свой, совсем больной и слабый стал”.
   Напечатанная в Москве с разрешения цензуры и доставленная в Одессу прокламация требовала разоружения всего еврейского населения и обысков во всех еврейских домах и квартирах, так как евреи-де поднимают бунты против правительства и пр. В Киеве черносотенники и реакционер Бойков публично заявил, что у него имеется приказ из Петербурга — бить жидов и вышучивал Витте и “западников”.
   Еврейские погромы имели место в 70 городах и в большинстве случаев было неопровержимо установлено, что полиция, если и не сама организовала их, то держалась пассивно и не только не защищала избиваемых, но и препятствовала их самообороне. Профессор Щепкин, в качестве делегата от русского общества в Одессе, представил министру-президенту Витте подробный доклад об избиении евреев в Одессе, установив при этом, что администрация принимала активное участие в организации грабежей и погромов, разгоняя и даже арестовывая тех, кто пытался защитить евреев. Правительственное сообщение от 26-го ноября также подтверждает это косвенно: “ясно — говорится в этом сообщении — что борьба между новым режимом и устарелыми навыками приходит к концу”. Несомненно, что во многих случаях погромы поощрялись и органами местной власти, и правительство даже не скрывало этого, как-же, как и призывов с церковного амвона — уничтожать евреев и иных врагов отечества. Само собой, сколько-нибудь состоятельные евреи спасались бегством заграницу. В тот год в Одессе выдано было до 20,000 заграничных паспортов евреям. И

Страница 96

—96—

всё это под скипетром и во имя царя, который в юности сам без ума был влюблён в красавицу-еврейку.
   Кто были истинные виноватые: — “великокняжеская” ли партия, или приверженцы Победоносцева, ответственность за еврейские погромы года революции падать на Трепова, Булыгина и Дурново. Уже одно то обстоятельство, что генерал Каульбарс в октябре мог ответить в Одессе явившейся к нему делегации: “Жидов надо уничтожать”, и что в большинстве случаев в погромах войска играли пассивную или двусмысленную роль, заставляет предполагать безмолвный уговор и потакательство со стороны высшей военной власти.
   Черносотенные банды, несомненно, пользовались высоким покровительством не одной лишь полиции. Вербовались они из отбросов общества: котов, уличных хулиганов, босяков. Полиция платила всем им в день по 30 копеек, а предводителям их по рублю. Во многих городах эти банды нагоняли такой страх на обывателей, что порядочные люди опасались вечером выйти из дому. Когда они появились в Кишинёве, одна газета обратилась с призывом ко всем мужчинам в городе согранизоваться и вооружиться на защиту населения от любимчиков полиции, которая на все их подвиги смотрит сквозь пальцы.
   Но не одна русская полиция смотрела сквозь пальцы на проделки черносотенцев. То же делали и еврейские капиталисты и дельцы во Франции, давшие русскому погромному государству колоссальные суммы взаймы — на организацию погромов их-же единоверцев. Они дали уже так много, что могли бы предъявлять требования. Но должник ухитрялся заставить кредитора плясать по своей дудке, угрожая ему объявлением банкротства.
   А деньги нужны были, и большие. Одновременно с войною, уже целый год длилась революция, приносившая населению колоссальные убытки — уничтоженными ценностями, сожжёнными усадьбами, помещичьими и крестьянскими, вытоптанными посевами, разрушенными фабриками и пр. Убытки эти были миллиардные. Война с Японией поглотила 2, 070 миллионов, покрытых займами. Прибавьте сюда дефицит за 1904-й бюджетный год в 371,7 миллионов рублей, покрытый наличными деньгами, полученными за урожай. На сентябрь 1905 года предполагался новый дефицит в 480 миллионов, который министр финансов Шипов уже не знал, чем и как покрыть. Приходилось вновь обращаться к генеральному штабу парижской биржи…


Страница 97

—97—

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.


Политика Мести.

   Семнадцатое октября 1905 года было победою народа, который не хотел нарушать присяги своему монарху и хотел лишь освободиться от недобросовестных правителей, от гнёта и произвола чиновников. 18-ое декабря, день катастрофического провала московского возстания, был заслуженным поражением, недостаточно подготовленного, задавшегося слишком широкими целями, витающего, что называется, под облаками, пролетариата, плохо объединенного и в смысле организации далеко не готов к возстанию. Это была как бы нечаянная генеральная репетиция с трагическим исходом, в котором сказалось обычное русское свойство: недооценивать силы противника и слишком переоценивать свои собственные. Режиссёры этой народной трагедии не сумели учесть заранее того, что правительству не трудно было обезпечить верность русского солдата прибавкой ему жалования и улучшением довольствия, тогда как организаторы возстания на вопрос солдат: “прибавят ли нам жалованье” — отвечали только хорошими словами о правах человека и о народной милиции, о свободе, равенстве и братстве.
   Вместо того, чтобы посмотреть в лицо фактам и признать своё поражение, лидеры большевиков заявили, что это поражение только “формальное” и что оно удваивает “ силы революции”. Наоборот, меньшевики, ещё 17-го октября предсказавшие, что пролетариат, вступив в открытую борьбу, погубит все завоевания, которые он приобрёл своей забастовкой, доказывали, что провал декабрьского возстания не только не удваивает силы революции, но и наносит ей тягчайший удар. Причины поражения они видели в том, что в массе население относится индеферентно к пролетарскому движению, значительная же часть враждебна, что крестьяне, знать не хотят никакого рабочего движения и что армия всё ещё верна царю, за исключением двух — трёх полков и флотских экипажей, в которых были вспышки бунта.
   Организаторы революции, казалось бы, обязаны были учесть всё

Страница 98

—98—

это и проверить, имеются ли данные для успеха. 18 октября они уже должны были знать, что 15-го лавочники Охотного ряда в Москве на предложение забастовщиков запереть свои магазины, накинулись на бастующих рабочих с ножами и дубинами и что 17-го октября в Марьиной Роще 600 бастующих рабочих были жестоко избиты своими же не бастующими товарищами, при содействии обывателей этого квартала. Не говоря уже о вполне ясном настроении буржуазии, совершенно не склонной бороться за дело пролетариата, было очевидно, что после 11 месяцев смуты население в массе жаждало только одного: — успокоения во что бы то ни стало, мира внутреннего и внешнего. И эта потребность была так велика, что не нужно было быть большим пророком, чтобы предсказать исход возстания. При таких условиях решение вождей поднять его наперекор всему было обманом доверия пролетарских масс и не имеющим прецедентов в истории прегрешения против элементарнейших обязанностей руководителя. Самое худшее в этом было то, что наиболее интеллигентные рабочие, втянутые в кровавую резню, уже начинали винить в безцельных жертвах легкомыслие своих вождей.
   Если бы правительство дало массам время отрезвиться и прийти в себя, оно могло бы мудрою политикой примирения и соглашения вызвать в народе враждебность к этим неумелым и легкомысленным руководителям, и несмотря на обилие мучеников этих страшных дней, на годы, может быть на десятки лет, вырвать почву из под ног у демократически-революционного движения. Но опыт ничему не научил правительство, и оно опасалось, что кротость и попытки к соглашению будут приняты за слабость и употреблены во зло. И, под влиянием ли страха или прирождённой склонности к садизму и тиранству, в этот критический момент правительство сделало как раз обратное тому, что ему надлежало сделать, и самое опасное для себя, порешив вырвать с корнем зло и грехи отцов, до четвёртого поколения, взыскивать на детях. Эта слепая и жестокая политика возмездия не прошла даром: зла она не искоренила, но создала множество новых мучеников, привлекавших к движению новые массы прозелитов; она действительно удваивала и утраивала силы революции. Попирая в своём мучительстве гуманность и законы, издеваясь над всеми человеческими чувствами, над всеми понятиями о праве и морали, московская реакция сама рыла себе могилу. Ибо корни февральских событий 1917 года, ускоренных катастрофой всемирной войны, несомненно сидят в эпохе белого террора с её тюремными пытками и казнями, в те дни беззаконного и безудержного произвола, не знающих пощады варварских карательных экспедиций, когда на человека охотились, как на дикого зверя.
   За эту политику ответственность в первую голову падает на бывшего помощника Сипягина и Плеве, шествующего по их стопам, П. Н. Дурново. Ещё при Александре III Дурново, в качестве шефа политической полиции, скомпрометировал себя совершенно невозможными любовными похождениями в чисто-русском духе и вынужден был выйти в отставку. Сипягин снова выкопал

Страница 99

—99—

его. Это был настоящий волк в овечьей шкуре московского пошиба и при этом скользкий, как угорь, карьерист. Витте, снова вошедший в милость в конце октября 1905 года и назначенный премьером, в виду близости Дурново к партии великих князей, предоставила ему полную свободу действий. А так как революция, разумеется, сразу не кончилась, и в Прибалтийском крае, на Кавказе и во многих других местах и в 1906 году продолжалась ожесточённая борьба, либералы мирились с тем, что придворный Калиостро, который умел добывать миллиарды, народу являл лик либерала западно-европейской складки, а при дворе стоял за абсолютизм и против конституции, — что этот всемогущий человек не мог отменить военного положения и предоставлял заботиться о возстановлении порядка Дурново, орудовавшему при помощи полевых судов и карательных экспедиций. Отношения между собой этих двух государственных деятелей при всей корректности были, естественно, не важны; общего у них было только то, что оба сумели пристроить своих жён на тёплые места, на которые в изобилии лился золотой дождь.
   П. Н. Дурново был в такой милости при дворе чувствовал своё положение таким прочным, что он не стеснялся по-свойски расправляться с бунтовщиками, причём вступил в самое тесное общение с знаменитым “союзом истинно русских людей” и даже устроил для них в здании министерства внутренних дел тайную типографию, в которой в 1906 году печатались призывы к резне либералов. К этой истребительной войне против всех прогрессивных элементов Дурново присоединил акт возмутительного политического лицемерия: в годовщину кровавого воскресения он распространил через официальное Петербургское Телеграфное Агентство следующее сообщение:
   “Повсюду ждут скорого и полного возстановления спокойствия в стране. Революционеры на тайных собраниях признали безцельным продолжать нынешние свои революционные действия и постановили перейти к покушениям на жизнь высших чинов администрации, иными словами снова приняться за террор, крадущийся, как тать в ночи”.
   Это правительственное сообщение было не только по форме необычно, но и по существу, несомненно, являлось делом рук какого-нибудь крупного агента-провокатора, которому нужно в собственных гнусных целях использовать этот крадущийся, как тать, террор. Перед этим с 19-го декабря по 8 января 1906 года состоялось всего пять покушений на жизнь высших чинов администрации: первого января был тяжело ранен в Чернигове губернатор Хвостов бомбою, брошенной членом “Летучего отряда организации”. Несколько дней спустя убит в Пензе на улице тремя револьверными выстрелами генерал Лисовский. Четвёртого января нашли на рельсах железной дороги возле Царского Села ящик с бомбами. 7-го января найдены были бомбы в квартире.
   11-го января был заколот шпион и во Владивостоке тяжело ранен взбунтовавшимися артиллеристами генерал Селиванов.

Страница 100

—100—

После этой своеобразной демонстрации со стороны правительства покушения сразу участились. В феврале их насчитывается 39, в марте 39, в апреле 42. В мае было убито 126 представителей административной власти, в июне 142, в июле 239, в августе 332, в сентябре 168, в октябре 156, в ноябре 180 и в декабре 167. Аграрные безпорядки имели место: в декабре 17 раз, в феврале 11, в марте 18, в апреле 13, в мае 64, в июне 235, в июле 332, в августе 192, в сентябре 73, в октябре 12, в ноябре 14, в декабре 11.
   Если правительственное сообщение имело целью вызвать ряд покушений, оно достигло этой цели. Но Дурново задумал большее — задумал акт, в буквальном смысле ставящий страну вне закона, открыто издевающийся над всеми законами и над октябрьским манифестом. Если Николай II и дал бы согласие на этот акт — соответствующий указ опубликован не был — то разве лишь в таком состоянии, которое исключает всякую ответственность, так как его мания преследования, подстрекаемая со всех сторон, к тому времени страшно развилась. Но всего вернее, что Дурново на свой страх и лишь по собственной инициативе отдал губернаторам свой чудовищный январский приказ: казнить смертью без суда и следствия не только за покушения против чинов администрации, но и за хранение, изготовление и приобретение огнестрельного оружия или же взрывчатых веществ. Это применение смертной казни без суда, даже не мотивировалось “террором снизу”, но лишь осадным положением, предоставляющим военной власти право применять и смертную казнь административным путём. Сенат, как высшее судебное учреждение в стране, в 1905 году признал, что закон об осадном положении предоставляет военной власти это право и что ответственна за казнь она только перед царём, волю которого она творит, а Дурново из этого сделал вывод, что и положение об усиленной охране предоставляет и генерал-губернаторам не менее широкие права. И, конечно. Эти свои софистические выводы из сенатского решения он едва-ли представлял на высочайшее усмотрение и одобрение. И уж конечно не поставил на вид царю, ревниво охранявшему свои самодержавные права, что применение административным путём смертной казни предоставляет губернаторам такую полноту власти, какой не пользовался даже царь при всём своём самодержавии.
   И сенат подтвердил за генерал-губернаторами это право. Когда, в 1909 году, вследствие нападок в Государственной Думе и в обществе на административный произвол, некоторые сенаторы стали оспаривать такое право за генерал-губернаторами, высшая судебная инстанция — сенат ещё раз подтвердила, что “право казни без суда основывается на царском указе, регулирующие осадное положение, и что генерал-губернаторы, применяющие смертную казнь административным путём, ответственны только лично перед царём”. О прирождённых человеческих правах речь и не заходила.
   Курьёзно, что Дурново расширил таким образом полномочия генерал-губернаторов, как раз в тот время, когда гонявшийся