Страница 11

—11—

На Вас нет кровавых пятен, у Вас нет угрызений совести. Весть о смерти Вашего отца Вам принесли не убийцы его. *) Вам не нужно было пройти по площади, облитой русской кровью, что бы сесть на трон. Вам не нужно было казнями возвестить народу Ваше восшествие. Летописи вашего дома едва ли представляют один пример такого чистого начала… Покажите же себя достойным общего доверия к Вам… смойте с России позорное пятно крепостного состояния»…
   Смелое послание Герцена заканчивалось многозначительною фразой: «Лучше вводить реформы сверху, чем ждать, что бы они пришли снизу». **)
   Сам Александр повторил эти слова в 1856 году московскому дворянству, не желавшему помочь ему в осуществлении этой важной реформы. Это доказывает и то, что царь вначале был вполне искренен в своих реформаторских намерениях, и то, что он прочёл письмо Герцена и истолковал его по своему, т. е. решил вводить реформы, которые сам признавал необходимыми, но, принимая во внимание низкий уровень народного развития, постепенно, чайными ложками, а не вёдрами, как хотелось либералам и радикалам.
   Но услыхав призывный звон герценовского «Колокола», забившего тревогу, русские либералы и демократы-фанатики потребовали немедленного перехода от «варварского» к современному государственному строю, не считаясь с тем, что эт может быть преждевременным. Царь же этого дать не мог и вследствие противодействия консерваторов, и в виду низкого образовательного уровня своих 80 миллионов подданных крестьян, которых он не решался раскрепостить и предоставить им полную свободу передвижения не только из экономических , но и из политических соображений. Поэтому освободительный указ 19 февраля 1861 года был компромиссом между короной и землевладельческим дворянством. Разумеется, у него были свои недостатки и погрешности — трудно было и ждать иного. Потомкам был оставлен в наследство дом, обремененный множеством закладных — хоть, все же, дом — и по этим закладным приходится платить и ныне. В этом причина земельной нужды русского крестьянства и, как мы в последствии докажем, часть вины падает на либералов, которые, вместо того что бы поискать путей к соглашению, перекинулись в лагерь радикалов и объявили непримиримую войну царизму. Самая же реформа в её тогдашнем виде была делом продажного чиновничества.


   *) Намек на Александра I и Николая I, сыновей убитого императора Павла, которым весть эта была принесена убийцами: Паленом. Беннингсеном и Зубовым. Николай I — и это объясняет его замкнутость, его ненависть ко всему, что пахло революцией, — всю жизнь не мог забыть той страшной ночи, когда отец его был убит заговорщиками, и страшного момента, когда мать его, напуганная звоном оружия, сорвала с кроваток его и его брата Михаила и побежала с ними в комнату убитого. Николаю было тогда всего пять лет.
   **)) Мы не знаем по какому изданию Герцена автор цитирует это письмо. В письме к Александру II, помещенном в последнем издании под редакцией М. К. Лемке, т. VIII, стр. 160—161, такой заключительной фразы нет.

Прим. пер.

Страница 12

—12—

   Поводом к этому бегству либералов под знамена левых и дальнейшему радикализированию русской интеллигенции послужили многие истинно русские меры в области школьного образования, доказавшие, как глубоко сидели в Александре взгляды и принципы его отца. Министр народного просвещения граф Толстой повысил плату за ученье и всячески мелочно придирался к университетам, урезывая их свободу. Студенты стали устраивать демонстрации; это вызвало уличные безпорядки. Правительство усмиряло их очень энергично, еще усилило давление на университеты, эти «разсадники заговорщиков» — и достиго как раз обратного тому, чего хотело. Студенты стали основывать тайные кружки, с целью противодействия мерам правительства.
   Фрондированье, игра в оппозицию издревле была национальным пороком русским, пожалуй, не менее, чем пьянство; в 1861—62 годах она стала модной болезнью. Конспирировали повсюду. Один, наперерыв другим изобретали зажигательные лозунги, из которых самым притягательным оказался лозунг «Земля и Воля». Даже офицерство заразилось этой модой и, хотя с виду держалось в пределах конституционности, однакож ухитрилось, все-таки, контрабандой установить в издании Генерального Штаба тайную типографию, в которой печатался один из первых нигилистических журналов «Великоросс». Вышло всего три номера,
но в них были предъявлены самые радикальные требования: передача крестьянам обрабатываемых ими земель без выкупа, созыв учредительного собрания, освобождение Польши и пр. Эта программа особенно замечательная тем, что она была выработана офицерами, нашла поддержку и в некоторой части фрондирующего дворянства, ибо оно, как это ни забавно, было убеждено, что «отмена крепостного права безгранично усилит власть самодержавия и сведёт на нет влияние дворянства». На этом основании дворянские собрания также требовали конституции. «Правительство внимательно следило за этим движением, не препятствуя и не вмешиваясь…» — замечают историки.
   В апреле1862 года из лагеря непоколебимых, т. е. группы революционеров, было выпущено «Воззвание центрального революционного комитета к молодой России», в котором объявлялась война на ножах русскому империализму, Романовым, и клике их предрекалась участь Людовика XVI, а придворной партии бросалась угроза, что она своею кровью ответит за бедствия народа. Вскоре за тем в Петербурге сгорел Апраксин двор, находившийся вблизи Министерства внутренних дел и Государственного архива. Если бы в тот день был ветер, погибло бы полгорода. Одновременно с этим, даже в один и тот же час, вспыхнули пожары и в нескольких провинциальных городах. Несомненность поджогов террористического и, во всяком случае, политического характера была на лицо. Катков винил в них революционеров, эти, в свою очередь, партию реакции. «Третье отделение» арестовывало направо и налево, но виновники пожара в Апраксином Дворе и по сей день остались неизвестными. Крапоткин был в то время офицером.

Страница 13

—13—

В своих «Записках Революционера» он разсказывает, как государь призвал к себе юнкеров, только что произведенных в офицеры, и обратился к ним со следеющей речью:
   Начал он спокойным тоном — разсказывает Кропоткин: — «Поздравляю вас с производством в офицеры». Потом, как полагается повел речь об обязанностях солдата и о верности царю и отечеству. «Но, если бы кто из вас,— продолжал он, подчеркивая каждый слог, и лицо его внезапно исказилось гневом:— если бы кто из вас нарушил верность царю, престолу и отечеству — запомните хорошенько мои слова — его постигнет кара по всей строгости закона, без малейшего снисхождения». Голос его сорвался, лицо стало неприятным, выразило слепую ярость. Он с силой вонзил шпоры в бока коню и ускакал. На другое утро по его приказу трое офицеров были разстреляны, а один солдат, по имени Щур, испустил дух под розгами. «Реакция — говорил Я себе. —На всех парах назад».
   Придворной камарилье удалось убедить царя в черной неблагодарности народа, выдав за общее убеждение то, что отдельные смельчаки провозглашли за свой страх и риск, и укрепить в нем мнение, что всякая дальнейшая уступчивость будет иметь вид слабости и будет использована «мерзавцами» в дурную сторону. По мнению Крапоткина, пожар в Апраксином был поворотным пунктом не только в политике Александра II, но и, вообще, в русской истории того периода». О реформах отныне считалось неприличным говорить; вся атмосфера была пропитана реакционным духом. «Современник» и другие либеральные журналы были закрыты. Воскресные школы ни под каким видом не допускались. Начались массовые аресты. Столица была объявлена «на осадном положении». Негодующий и озлобленный царь пошёл по стопам насильника-отца.
   А оснований возмущаться у него было достаточно. Революционна литература, натурально, замалчивает эти основания. Но, ведь, до этого давал лишь он, а, вместо благодарности, у него под угрозой смерти пытались вырвать еще больше того, что он уже дал.
   Припомним-ка.
   7-го сентября 1856 года царь отменил целый ряд наказаний, вернул свободу декабристам, находившимся ещё в живых, и детям их вернул права дворянства, простил недоимок на 24 миллиона рублей серебром. Евреям, из которых многоие потом отблагодарили присоединением к террористам, он в 1857 году разрешил приобретать землю и освободил их от рекрутской повинности. Он поощрял торговлю и промышленность при помощи концессий на постройку железных дорог и основания обществ судоходства, заключал торговые договоры; отменил запрет распространения библии, смягчил цензуру для повседневной печати, которая также плохо отблагодарила его; содействовал народному образованию, отменил крепостное право, ввел губернское и уездное земство и даже старался провести весьма важные судебные реформы в современном духе. Судом присяжных — Россия обязана ему.
   Но чем больше он давал, тем больше требовали от него, и таким тоном, какого в частной жизни никто бы себе не позволил.

Страница 14

—14—

Притом переоценивая его могущество, которому приходилось считаться и с традициями, и с фамильными навыками, и недооценивая власть призраков минувшего, в котором абсолютизму всегда грозил кинжал убийцы. И потому истинным властителям России, камарилье и бюрократии, легко было воздействовать в желательном им смысле на настроение царя. На фанатизированных новаторов он переться не мог: следовать во всем их указаниям означало бы катиться по той самой наклонной плоскости, на которую Неккер и Лафайет заманили Людовика XVI. Народ тоже был ненадёжен, как и интеллигенция, платившая царю чёрной неблагодарностью.
   «Вот теперь Александр стал настоящим «Романовым», ликуя восклицали реакционеры, когда государь, ожесточенный демонстрациями, предоставил свободу действий палачу Варшавы Муравьеву и подписал указ о ссылке 18.000 поляков в ледяные тундры Сибири. Снова правил Русью железный кулак. Царь приблизил к себе реакционера и славянофила Каткова, который и оставался в течение 17 лет самым близким к нему человеком. Благодаря чрезмерному усердию демонстрирующих студентов и политической двусмысленности действий либералов и социалистов, Катков имел возможность выставить себя спасителем отечества, открыв государю глаза на «государственную измену либералов», этих «русских обезьян западно-европейского болота» и «внутренних врагов, которые гораздо хуже внешних. Он убедил Александра в необходимости железною метлой вымести Авгиевы конюшни и не давать пощады «внутренним врагам». Бывший в то время на виду кружок «Земля и Воля» и все либеральные и радикальные клубы были закрыты, а вожаки их в том числе и Чернышевский, сосланы в Сибирь на каторгу на долгий срок. Снова в стране водворился покой и послушание в катковском духе — недвижность мертвецов.
   Александр был достаточно умён, чтобы, используя свою победу, не оставлять реформ, вырывавших почву из под ног у недовольных. Даже нигилисты, игравшие до тех пор роль «бродила» в русском обществе, уверовали в реформы и начали пристраиваться в вновь созданных земских и городских «самоуправлениях», ограничивать свою нигилистическую деятельность эстетической и литературной критикой, борьба с различными общественными предразсудками, с ложью и лицемерием. В этой борьбе нигилисты перешли всякую меру и сделали себя смешными. А это убивает, и в России правительство смеялось вместе с прочими и не препятствовало «дурачкам» учреждать кружки самообразования.
   Строго говоря, под нигилизмом надо понимать лишь эпоху 1863—1872 года, эпоху брожения и «загадочных натур»; до этого был только либеральничающий радикализм, требовавший реформ, а после того социалистическая пропаганда и
терроризм с налётом анархизма. Для нигилистической эпохи чрезвычайно характерно каракозовское покушение в апреле 1866 года, равно незрелое по плану, замыслу и выполнению. Кружок из дюжины студентов, страдавших манией величия, под кличкой «Ад», с циником и глупцом Худековым в качестве председателя, мнил революционизировать

Страница 15

—15—

всю Россию, запугать выстрелом царя и принудить его отречься от престола в пользу либерального великого князя Константина, сторонника реформ. Каракозов стрелял в воздух. Однако ж был повешен, а товарищи его пошли в Сибирь на каторгу. К сожалению, правительство, дознавшееся, что члены «Ада» поддерживали сношения с Красным Интернационалом анархиста Бакунина, тем временем сосланного в Сибирь и оттуда бежавшего заграницу, приняло это покушение в серьёз и осталось при убеждении, что оно напало на след большого нигилистско-анархического заговора.
   По указу императора Александра от 11/23 мая 1866 года, поручавшего графу Муравьёву «пресечь происки революционеров, угрожающие опасностью праву, собственности и религии», палач Варшавы принялся водворять порядок с усердием спущенной с цепи ищейки. Террор свыше заставил всех нигилистов-заговорщиков сорганизоваться. Вся Россия покрылась сетью тайных обществ, размножавшихся как грибы в лесу, и кружков самообразования с революционными тенденциями и самыми причудливыми именами. Революционное течение углублялось. Промахи и безтактности реакции, полиции, Муравьёва с Толстым, от природы свойственная русским страсть к оппозиции, новизна идей и прелесть риска — всё соединилось, чтобы из мечтательного влечения к свободе студентов, офицерства, молодых чиновников и барышень из общества создать настоящую революционную эпидемию — нечто вроде массового нигилистического помешательства.
   Сергей Нечаев, анархист бакунинского типа, одержимый тем же азиатским духом разрушения, что и его учитель, в 1869 году основал в Москве и Петербурге анархическое общество в духе средневековых заговорщиков и итальянских бригантов » — «Народный Суд», или «Топор». Программа общества была достойна его кровожадного названия: оно ставило себе целью потопить в крови всякий государственный строй, а об остальном позаботится Бакунин, «святой Михаил», пророком которого считал себя Сергей Нечаев. Фактически он был организатором русского отдела Красного Интернационала, зарегистрированным под № 2771. Это оказалось достаточным, чтобы обезпечить ему поддержку и содействие всех фанатиков свободы, которым на собственной шкуре пришлось испытать, на сколько прав был пророк Бакунина в своём обращении к «идущим в народ», где он отрекался от них, заявляя, что «теперь не время для мирного распространения знаний народной среде, что этим ничего нельзя достигнуть и т. д.». С присущей русским безудержностью, нечаевцы ухватились за полученный лозунг и принялись организовывать не только социалистическую пропаганду, но и «победоносную социальную революцию».
   Нечаев был умелый и энергичный организатор: ему действительно, удалось в сравнительно короткий срок пустить в ход «Революцию». К этому времени относится зверское убийство в Москве студента Петровско-Разумовской академии Иванова, осмелившегося усомнится в успехах безумной затеи. Апостол разрушения, после убийства, на средства «партии» бежал в Швейцарию, которая, однако ж, выдала его, как самого обыкновенного убийцу. За усердие

Страница 16

—16—

цюрихская полиция получила от русского правительства 20.000 франков. Неизвестно почему, Нечаев казнен не был, а вместо того похоронен заживо в каземате Петропавловской крепости. Быть может надеялись, что это опасный человек «разговорится», как впоследствии Гольденберг… Как бы то ни было, вскоре затем, русская полиция распутала все петли заговора, и тюрьмы наполнились заговорщиками. Эта охота на людей велась с утончённой жестокостью и такой безпощадностью, что в обеих столицах почти не было семьи, где бы не было своего мученика.
   Кошмаром повис над Россией призрак “белого террора”, и даже самые отважные в страхе отвернулись от “дела”, казалось, безнадёжно погибшего. Реакция торжествовала и варварски издевалась над побеждёнными. То и другое было неумно. Гроза сломала много молодых побегов, но в то же время удобрила почву и придала свежим росткам новую силу. Из желторотых птенцов, которым насмешливо советовали вернуться в детскую и там над куклами проделывать свои опыты осчастливливания народа, воспитала людей отчаянных, неустрашимых; из идейной пропаганды, с которой можно ещё разговаривать, сделала пропаганду дела. Остальное довершили пламенное воодушевление Бакунина, его демонически-прекрасное учение об уничтожении всего существующего ради неизвестного нового, пример французской коммуны и, не в последней степени, крайне опасная, именно в виду русскаго характера, рознь в среде самого правительства по отношению к реформам и несогласованность его действий.
   Русское правительство доказало в то время, что оно утратило всякую связь с народом, и что дни после Седана ничему не научили его. Я говорю не об эпизоде с коммуной, но о поразительно лёгком нарождении французской республики, с которой Александр II впоследствии вступил в брак по разсудку. Это событие, всё же, было достаточно знаменательным, чтобы показать владыке берегов Невы, к чему ведёт разрыв между народом и его правительством. Как ни нелепо было “хождение в народ”, умному правительству оно указало бы пути к спасению России. Вместо того, правительство спустило с цепи палачей и стало рыть могилу жертвам их. Тщетно из этой могилы звучал предостерегающий голос Герцена: “Если реформы не приходят сверху, они идут снизу”. Отныне за столом “великого царя и государя”, вместо безобидного идейного пропагандиста, вечным призраком, как дух Банко в замке Макбета, стоит фигура уж совсем иного рода: “осиянная адским блеском, с гордым челом, со взором, сверкающим вызовом и ненавистью, пролагающая себе дорогу среди испуганной толпы, чтобы твёрдой поступью выйти на сцену мировой истории” — террорист.
   Пропагандисты имели много оснований предполагать, что среди них имеются шпионы, оплачиваемые полицией. Злоба против предателей и необходимость их обезвредить перевесили все прочия соображения. От шпионов решили избавляться, убивая их. В конце августа 1876 года шпион Горинович, в 74-м году выдавший группу киевских “бунтарей”, был в Одессе опасно ранен Львом Дейчем и облит серной кислотой, изуродовавшей его до неузнаваемости.

Страница 17

—17—

За это, выданный Германией в 1884 году, Дейч был осуждён на 13 лет и 4 месяца каторжных работ. Приблизительно в это же время был убит в Одессе же провокатор Тавлеев, а восемь месяцев спустя, в июле 1877 года, в С.-Петербурге шпион Физогенов. Вслед за убийствами шпионов прошли на суде знаменитые процессы их жертв — чудовищные процесс “50-ти” и “193-х”, в которых на первом плане фигурировали Софья Бардина, Зданович, крестьянин Пётр Алексеев в Москве и известный пропагандист Мышкин в Петербурге; большинство участников этих процессов были не старше 15—25 лет. В пламенных, страстных речах на суде обвиняемые безпощадно приковывали к позорному столбу существующий строй.
   Ненавистный своей деятельностью сатрапа на средневековой восточный лад полициймейстер Трепов “петербургский башибузук”, наряду с Мезенцовм самый страшный и яркий представитель господства произвола, в дни процесса 193-х посетил Петропавловскую крепость. Один из подследственных заключённых, студент Боголюбов, не поклонился ему. Трепов приказал его высечь и посадить в один из тех застенков, где безумие подстерегает своих жертв.
   Это разнеслось в публике, вызвало порицание в печати, дошло и до ушей 26-ти летней Веры Засулич, одной из мучениц русского полицейского произвола, которую без суда гоняли из одной тюрьмы в другую, измучили душой и телом и затем выгнали на улицу.
   Под предлогом подачи прошения, она явилась к генералу, никогда не отказывавшему в приёме молодым и красивым женщинам. Пока Трепов читал её прошение, Вера Засулич выстрелила в него и опасно ранила его. Её арестовали. Покушение вызвало страшную сенсацию не только в Петербурге и в России, но и во всём цивилизованном мире. Общественное мнение было открыто на стороне обвиняемой; все радовались, что “башибузука” проучили. Защитник подсудимой произнёс увлекательную речь, блестяще охарактеризовав провокационный треповский режим с его возведённой в систему жестокостью и произволом, которым подсудимая обязана была своей безрадостной юностью, и просил снисхождения к ней в виду обстоятельств, смягчающих её вину.
   Произошло неслыханное: присяжные единогласно признали Засулич невиновной.
   Выстрел Засулич был сигналом к началу “красного террора”. Пример её нашёл немало подражателей. А ея оправдание произвело впечатление катастрофическое. Царь был так потрясён, что с ним произошла истерика. Но Мезенцов напомнил ему о долге солдата бороться до последней капли крови, а Катков уверил его, что оправдание Засулич — случайная ошибка двенадцати сбитых с толку людей, случайно попавших в присяжные, и что оно отнюдь не отражает настроения верной царю страны, где каждый готов положить за страну жизнь.
   Покушения, следовавшие за сенсационным покушением на Трепова, по большей части, обусловливались мотивами необходимости и

Страница 18

—18—

мести, но не были актами сознательного политического терроризма, убивающего лишь для того, чтобы запугать и напугать. Лозунгом их была самозащита против шпионов и мучителей заключенных, против полицейского произвола. Одной из первых жертв пал всемогущий шеф тайной полиции, генерал Мезенцов, приговорённый к смерти за требования удвоения кары в процессе 193-х и за арест Веры Засулич, а также за утонченную жестокость по отношению к политическим заключенным, которых он иногда мучил даже голодом. Смертный приговор был вынесен по всей форме и прислан ему на дом. Мезенцов только посмеивался, хотя и реже стал появляться на улицах Петербурга. 4/16 августа он и был, однако же, застрелен на улице двумя нигилистами, из которых один укатил.
   Ответом было усиление преследований и передача всех политических преступлений в ведение военных судов. Вскоре затем Александр обратился к русскому обществу с призывом помочь ему в борьбе с «революционной бандой» — и, конечно, не был услышан, так как за этим призывом, вопреки надеждам, не последовало созыва ни парламента, ни даже земского собора. Призыв этот доказывает, что ни царь, ни правительство не были осведомлены об истинном настроении общества и его готовности втайне поддерживать нигилистов, с целью добиться изменения существующего строя.
   Сами нигилисты ответили на этот призыв целым рядом убийств шпионов, демонстрациями петербургского и московского студенчества, покушением на государственного прокурора Котляревского, безсовестного карьериста, который мучил заключенных и приказал жандармам раздеть до-гола двух девушек, убийством продажного жандармского полковника барона фон-Гейкинга, заколотого среди белого дня на улице и, наконец, организацией систематического политического террора.
   27-го февраля 1879 года в Харькове был застрелен ехавший в открытой коляске из театра генерал-губернатор князь Дмитрий Крапоткин, двоюродный брат нигилиста, как виновник первого голодного бунта, евреем Гольденбергом, впоследствии провокатором. Гольденбергу удалось ускользнуть незамеченным.
   Вскоре затем были убиты жандармский полковник Корф, шпион Рейнштейн и заподозренный в шпионстве нигилист Залевский. Нигилизм перешёл в наступление, причём все приговорённые к смерти предварительно извещались о готовящемся на них покушении.
   Все эти покушения имели целью напугать царя и расположить его к уступчивости; но лишь когда он, под влиянием Каткова, не придумал ничего лучшего, как назначить особых военных губернаторов, специально для того, чтобы вешать террористов, — тогда только, уверяет Крапоткин, кучка революционеров, Исполнительный Комитет, объявила войну лично царю.
   Соловьёвское покушение на государя, положившее начало всем другим, было делом Михайлова, Зунделевича и Квятовского и организовано по инициативе Соловьёва и Гольденберга, в ответ на одесские казни, объявление осадного положения и императорский

Страница 19

—19—

указ, предписавший “вздёргивать без сожаления всех ослушников власти”.
   20-го марта 1879 года Соловьёв приблизился к гуляющему императору и выстрелил в него несколько раз.
   Как разсказывает Михайлов, стоявший в стороне и наблюдавший. У государя хватило присутствия духа бежать к дворцу зигзагами, так что ни один выстрел не попал в цель. Когда преступника схватили, после того как он последней пулей тяжко ранил полицейского, царь снова появился и личным вмешательством спас преступника от самосуда толпы, едва было его не растерзавшей.
   28 июня Соловьёв был казнён. Несколько дней спустя группа террористов, числом 15 человек, под Липецком постановила отомстить за мученика, взорвав поезд, в котором государь должен был 18 ноября 1879 года ехать из Левадии в Петербург. Дело это било поручено организовать надёжным и опытным товарищам. В трёх местах — под Одессой, Александровском и Москвой заложены были мины; над закладкой их работало всего 50 человек, в том числе Гартман, Михайлов, Гольденберг, Тихонов, Якимова и будущие убийцы Александра: Желябов, Кибальчич и Перовская, тогда жившая в свободном браке с Гартманом. Двое последних купили домик неподалёку от Москвы, стоявший вблизи железнодорожного пути, и там поселились Желябов, Кибальчич и другие, рывшие царю могилу. Гольденберг, доставший динамит, незадолго до покушения, был арестован на московском вокзале. Настал желанный день. Когда императорский поезд приблизился, Перовская дала сигнал. Желябов зажёг фитиль, произошёл взрыв, но уничтожил лишь товарный поезд, случайно шедший вместо царского. Перед самым отъездом царь сел на другой поезд, чтобы скорее быть в Москве, и этим спас себя.
   19 февраля 1880 года состоялось халтуринское покушение в Зимнем Дворце, угрожавшее гибелью всей царской семье и стоившее жизни одиннадцати ни в чём неповинным солдатам. Император ответил на это “безпримерным” шагом == ввёл нечто вроде диктатуры и назначил диктатором с ограниченной властью армянина графа Лорис-Меликова — специально для искоренения нигилизма. Диктатор много достиг, но не смог предотвратить убийства государя 1-го марта 1881 года бомбой Гриневицкого. 3-го апреля были повешены принимавшие ближайшее участие в убийстве Александра: Желябов, Кибальчич, Рысаков, Михайлов и генеральская дочка Софья Перовская.
   Дело, начатое первым диктатором, завершил уже при Александре III граф Игнатьев, “отец лжи” и организатор знаменитых еврейских погромов. Новый царь поселился в Гатчине, окружил себя надёжной стражей и жил отшельнической жизнью сельского помещика — что, впрочем, вполне соответствовало его наклонностям и вкусам. В скором времени и он стал предаваться национальному пороку русских — пьянству. При этом замкнутом образе жизни царь что дальше, то становился замкнутее,

Страница 20

—20—

ввраждебнее реформам, одностороннее, озлобленней и недоверчивей. Это тормозило развитие внутренних дел и облегчало безсовестные происки панславистской клики с министром внутренних дел Игнатьевым во главе, влияние которых при дворе всё усиливалось. Клика эта вела политику безбожной травли немцев и всего немецкого внутри России и вне её пределов. Политика эта нашла поддержку у государыни императрицы и в печати, которая, будучи лишена возможности, благодаря цензуре, критиковать внутреннюю политику России, срывала злобу на Германии и Австрии и, в особенности, на Бисмарке и Кальнокки, взводя на них самые неправдоподобные обвинения. Публика брала с них пример; узко честолюбивый старик Горчаков пользовался этой травлей, чтобы проповедывать реванш за 1878 год. В 1879 году могло бы дойти до войны, если бы захотела Франция. И в продолжение всего царствования Александра III эта опасность всё время висела над Россией, а временами она была на волосок от войны с Германией. Очень удобный способ затушевать накопившееся внутри страны недовольство, направляя его в русло ненависти к внешним врагам. Старое средство Наполеона III, приведшее в конечном счёте к мировой войне, когда это нашла своевременным Англия.
   Стараниями полиции и варварского правосудия в период царствования Александра III, нигилизм был настолько сломлен, что даже и вожди отчаивались и жаловались, что “русское общество превратилось в стадо, ведомое кнутом и собаками пастуха”. Правительство безпощадно преследовало нигилистов, террористов и студентов, не давая им ни отдыха, ни срока. В результате всё “нелегальное” в промежуток между 1884—1889 годами, в буквальном смысле слова, не смело поднять головы. Но и здесь опять таки правительство переборщило. Преследования студентов, террористов и евреев и насилия над заключёнными “мучениками свободы” приняли характер такой убийственной жестокости, что новое поколение с мужеством отчаяния вновь взялось за борьбу, организуя дело мести. Сила нового движения проявилась, если не в железнодорожной катастрофе в Борках, которую царь приписал террористам, хотя участие их и не было вполне доказано, то, во всяком случае, убийством проживавшего в Париже и уличенного в шпионстве генерала Селиверстова, убийством генерала Дроздовского в Ташкенте и рядом попыток покушения и заговоров против жизни Александра III; из них самый значительный по количеству участников — московский заговор 1894 года, в итоге которого было “обезврежено”, на московский манер, не менее 8 профессоров университета, 5 аристократов и 85 студентов. Вскоре затем, 20-го октября 1894 года умер Александр III, не побеждённый революционерами, но сломленный в глубине души и пьянством, и гнётом сбывающегося над Россией пророчества: “Или реформы сверху или революция снизу.”