Страница 31

—31—

женщин и детей. На эти неслыханные злодейства петербургский пролетариат ответил кличем: “Смерть царизму”, и русская социал-демократия, взывая к помощи и поддержке соседних стран, распространила движение по всей стране.
   За словами последовал и дело.
   Русская социал-демократия, до того принципиально отвергавшая террор, теперь, когда террор свыше принял неслыханные ранее размеры, высказалась за применение террора, с оговоркой, что он отнюдь не может быть постоянной и узаконенной, но лишь временной мерой для поддержки возстания вооруженных масс.
   Реакционеры, с своей стороны, порешили платить оком за око и бороться с революционерами их же оружием, т.е. политическими убийствами. Как уверяют, при содействии департамента образовался тайный комитет, с целью организации похода против революционных и демократических вождей, в сентябре месяце 1905 года. Революционеры ответили на это организацией разбойничьих банд в деревне, пропагандой аграрных безпорядков, ограблением имперской почты и казённых винных лавок — “царских кабаков” и усиленной агитацией в войсках. За первое полугодие 1906 года почта понесла колоссальные убытки от этих ограблений: одним пострадавшим за пропажу денежных заказных писем и посылок пришлось выплатить 637.525 рублей, тогда как в прежние года редко приходилось платить более 50.000 руб. Для государства, бывшего накануне банкротства, как тогда — да и сейчас ещё — Россия, убыль весьма и весьма ощутимая.
   Но не будем опережать событий.
   “Подпольная Россия”, доставшаяся по наследству новому царю, находилась в то время в состоянии полного кипения.
   Террористы, давая себя знать везде, были неуловимы; исполнительный комитет составляла кучка фанатиков, которых искали заграницей, когда следовало искать их в России уже потому, что “пропагандой действия” нельзя руководить, сидя за зелёным столом.
   Это знала и русская полиция. “Местный колорит” всех террористических актов несомненен. Со времён Михайлова и Желябова главарям исполнительного комитета вменяется в обязанность лично на месте убедится в необходимости покушения, наблюдать за подготовкой его и пр. и пр. А этого нельзя делать из Лондона или Женевы уже по причине дальности разстояния и потому, что перлюстрация писем на почте, стараниями Плеве, была поставлена так идеально, что даже Меликов предпочитал свои письма посылать и получать с частными надёжными курьерами, а граф Ламсдорф, по крайней мере во времена Плеве, следовал его примеру не только в дипломатической, а и в личной своей переписке.
   И профессор Тунь подтверждает факт организации этого нигилистического исполнительного комитета; профессор Рейснер тоже, оговариваясь, что бежавшие заграницу члены исполнительного комитета, узнавая о фактах русской жизни из не русских газет, брошюр и книг, доставляли через верных людей своим товарищам в России обвинительный материал. Ведь, в России цензура

Страница 32

—32—

старательно заботится о том, чтобы в Петербурге не знали из газет, что делается в Киеве. Кеннан с его прославленными разоблачениями насчет сибирских тюрем не даром так содействовал усилению террористической пропаганды против тиранств над заключениями.
   Организация отношений исполнительного комитета к гркппам и фракциям была и в 1894 году, по всей вероятности, та же, какую в своё время раскрыл Гольденберг. Эти фанатики, чтобы не быть узнанными, переняли все аллюры тайной русской полиции. Пусть, кто хочет, верит сказке, будто исполнительный комитет террористов сидел в безопасности заграницей и оттуда декретировал все покушения — я не верю ей.
   Исполнительный комитет террористов существовал в России и при Александре II и при его преемнике; правда, он не проявлял такого бешеного фанатизма, как в царствование Александра II, но, всё же, не переставал существовать, как и “подпольная Россия”. Но грозная сила её была обуздана и выпады урегулированы. Убийство Александра II вызвало столько ужаса и отвращения во всём цивилизованном мире, что приходилось весьма осторожно пользоваться этим средством. Сам исполнительный комитет понял свою великую ответственность перед массами и их преступными инстинктами и сознавал, что организация и воспитание масс для революции создает злейшего врага царепапизму.
   Эта уверенность не была полным отказом от террора и ещё того меньше признаком слабости: её можно приписать и тому, что русские конституционалисты укоряли исполнительный комитет в том, что Александра II убили, чтобы предотвратить “реформы сверху”. Этот укор, по крайней мере по отношению к Желябову и его побудительным мотивам, бил не совсем неоснователен, и он повредил нигилизму больше, чем “отец лжи” со всеми его клевретами. Покушение в Борках, надо полагать, было делом рук группы анархистов-террористов, ослушавшейся исполнительного комитета, который не мог не прийти к убеждению, что всякое покушение на царя только расширяет полномочия полиции и бюрократии. Под влиянием этого сознания и западно-европейских апостолов переворота, и в России террористы оставили царя в покое, взявшись за иное орудие борьбы — массовую забастовку, которую они организовали и подготовляли вместе с революционными рабочими партиями. Так называемые “Нигилистические” смертные приговоры выносились теперь лишь мучителям и тиранам, тюремщикам и полицейским, и над ними безпощадно приводились в исполнение. Я говорю: так называемые “нигилистические смертные приговоры”.
   Дело в то, что в западной Европе, как мне хотелось бы отметить и напомнить здесь, нигилизм всегда смешивали и отождествляли с терроризмом. Между тем, в глазах убеждённых нигилистов самым худшим тираном в России всегда был деспотизм домашний и общественный, гнетущий и сковывающий жизнь каждого русского, и дома в семье, и в отношениях между офицерами и солдатами, между рабочими и работодателями. Результатом этого был целый мир дурных обычаев и ложных взглядов,

Страница 33

—33—

лицемерия и “условной лжи”, предразсудков и моральной трусости, которая, под набожной защитой ханжества православной церкви, отравляла и личную жизнь и общественную. Из борьбы со всем этим и вырос нигилизм, которого не следует смешивать с терроризмом.
   И Крапоткин в своих “Воспоминаниях революционера” жалуется, что нигилизм на каждом шагу смешивают с терроризмом и всякие революционные волнения и покушения приписывают нигилистам. Это ошибка. Бросать в одну кучу и нигилизм и терроризм так же нелепо, как отождествлять философское движение, вроде стоицизма, или позитивизма, с политическим, как, например, республиканизмом. В известный исторический момент терроризм был вызван к жизни определёнными мотивами политической борьбы. Он жил и отжил свой век. Он может и опять воскреснуть и снова исчезнуть. Нигилизм же на всю жизнь образованных классов русского общества наложил свою печать, отсутствие которой в западно-европейской жизни представляется нам достойным сожаления?! *)
   Это постоянное смешивание нигилизма, в котором сидит корень русской революции, с терроризмом, этим анархическим кровавым наростом на ней, объясняется тем, что большинство террористов были нигилистами. Начатки терроризма, с 1906 года систематически введённого в великую русскую революцию, содержатся уже в революционной эпидемии поджогов 1862 года и должны быть приписаны пагубным, анархистско-революционным, гегелиански-нигилистическим доктринам Михаила Бакунина, который и в 62 года всё с тем же диким фанатизмом проповедовал, что яд, кинжал, петля, убийство и грабёж — всё дозволительные средства, оправданные целью, и подробно доказывал это в своей знаменитой прокламации к русской революционной молодёжи. И здесь же доказывал, что ограбление казны есть революционный акт. “Разбойничество”, восклицает он, проникнутый восторгом перед делом разрушения, которому он посвятил свою жизнь, “одна из наиболее достойных и почтенных форм русской народной жизни. С момента основания государства Московского в нём находил выражение отчаянный протест народа против гнусного государственного строя. Разбойничек — герой, защитник, мститель за народ, неумолимый враг буржуазного и государственного порядка. Кто не понимает разбойничества, ничего не поймёт в русской истории. Разбойник в России — самый подлинный и единственны революционер, революционер sans phrase”. Что это чисто анархическая проповедь, при фанатизме русских революционеров, только и занимавшихся, что конспирацией и революцией, падала на плодородную почву, это только естественною И, тем не менее, с подлинным нигилизмом анархо-революционный террор не имеет ничего общего.
   Террористы сложа руки смотрели на торжественные похороны Александра III, на торжества по поводу вскоре затем состоявшегося бракосочетания Николая II с принцессою Алисой Гессенской; даже


   *) Знаки принадлежат автору.

Страница 34

—34—

коронационные торжества в Москве и многолюдная киевская ярмарка обошлись без их вмешательства. Николай II снова стал показываться на улицах столицы без того, чтобы их оцепляли войсками и полицией и очищали от людей. Полиция часто даже не знала, по каким улицам поедет царь. Петербуржцы, при Александре III привыкшие к тому, что царская карета мчится во весь опор по улицам, плотно окруженная сотнею лейб-казаков, словно под градом бомб, теперь успокоенно говорили: “Нет больше нигилизма”. Они ошибались — царю дана была лишь передышка…

“Бедный Конрад”.

   Верность царю русских крестьян казалась всем такой надёжной и испытанной, что Николай II, при восшествии своём на престол, разчитывал без труда создать себе “Вандею”, как ему советовали. В первое время своего царствования он объявил, что каждый из народа имеет к нему свободный доступ, и на аудиенциях держал себя весьма патриархально. Крестьяне шли за сотни вёрст “пожалится Батюшке-царю” на свои мужицкие горя и попросить у него помощи. Новшество нравилось и создавало популярность молодому государю, но это была только внешность, огонь декоративный, который погас очень скоро, ибо разрешение сложного аграрного вопроса было возможно лишь в разрезе с существующим строем и при помощи “революции сверху”.
   Для этого нужен был царь, который соединял бы в себе энергию Петра Великого с государственной мудростью Екатерины II, а не одна только добрая воля, лишенная всего, буквально всего необходимого для того, чтобы провести её в жизнь. У Николая II, как у Икара, были восковые крылья, и в этом одна из причин его трагедии: своим красивым взлётом к солнцу он пробудил в народе надежды, которые мог бы осуществить лишь великан душой, истинный самодержец, с гениальным творческим и государственным умом, а не заурядный правитель, которого мамаша очень ловко водила на поводу волшебными словами: “Так было при покойном государе, так сделал бы Александр III”. Вначале Николай II переоценивал не только своё царское могущество, но, что ещё хуже, и свои собственные силы и всё стремился делать сам. Думал, что двигается другими, а в действительности им самим двигали, точно марионеткой, сперва мамаша, потом родственники и приближённые, а затем и многие поистине безответственные люди, к речам которых он преклонял слух. Осознав свою немощь, он бросился в объятия мистики, но — как это всегда бывает с слабыми людьми — не развязав при этом руки действительно талантливым среди своих министров, наоборот, связывая и стесняя их на каждом шагу мелочными придирками и недоверием. И этим тормозил ход государственной машины, и без того заплесневшей и ржавой, не говоря уже о том, что этим государственно-политическим шарлатанством он навлёк нас ебя подозрение в том, что он был инициатором и тех мероприятий своих министров

Страница 35

—35—

и чиновников, которые по праву приводили в ужас весь цивилизованный мир, а не одну лишь русскую либеральную прессу. Момент его царствования был критический, а Николай II, как правитель — ни рыба, ни мясо, ни Фауст, ни Мефистофель, и даже там, где он вмешивался с добрым намерением, делал только зло. Приведём лишь один пример. Он не хотел нарушать конституционных прав Финляндии, но в своей финляндской политике вынужден был считаться с обязательствами, принятыми на себя перед Францией касательно объединения всей русской армии.
   Ему никак нельзя было втолковать, что особое положение Финляндии в отношении воинской повинности составляет основную сущность её конституции, и у Финляндии были отняты дарованные ей права. И в области аграрного вопроса мы видим те же необоснованные и неудачные эксперименты. Пробудив чрезмерные надежды, Николай II оттягивал назревшую и ясную для всех реформу, не думая о том, что в таком сложном и запутанном вопросе, над которым уже работали в подполье, как кроты, русские революционеры, всякие опыты, влиянья и недобросовестность опаснее для существующего строя, чем все нитроглицерины и динамиты русских террористов.
   Уже в 1892 году такой знаток крестьянской нужды, как Степняк, убийца генерала Мезенцова, утверждал, что даже и радикальнейшая аграрная реформа, на которую готов был идти царь, под условием, чтобы она не сопровождалась изменением всего политически-государственного строя, не в состоянии была бы прочно улучшить участь русского крестьянства, ибо зло укоренилось слишком глубоко, чтобы излечить его одним лишь наделением землёй. Мне скажут, что Степняк фанатик, заговорщик, склонен к преувеличениям. Хорошо. Пусть в 1892 году он рисовал действительно слишком мрачными красками, но для того, как в настоящее время обстоит дело, эти краски ещё слишком розовые.
   В России на 142 миллиона населения *) приблизительно 82% — круглым счётом 115 миллионов — занимаются земледелием, и из них уже не 2 миллиона не могут обработать своего земельного надела за отсутствием скота и земледельческих орудий, но целых 25 миллионов; да ещё надо прибавить сюда 35 миллионов безземельных, так или иначе потерявших свои наделы. Таким образом в России имеется земельный пролетариат по меньшей мере в 60 миллионов душ, т.-е. почти 50% населения, которых, даже если бы их наделили землёй в размере 4 десятины на мужскую душу, как это было средним числом в 1861 году — в 1900 надел средним числом считался уже в 2,6 десятины — это ничуть бы не помогло, если бы одновременно им не дали денег для закупки скота и орудий для обработки своего надела.
   “Уже теперь — пишет Степняк (В 1892 году) — треть когда-то независимых крестьян превратилась в бездомных, всеми унижаемых, нищенствующих батраков, а в 13 губерниях, в буквальном смысле слова умирают с голоду, — из 1000 человек 17”.


   *) Очевидно, автор берёт цифры переписи 1910 г. Прим. пер.

Страница 36

—36—

   Это было совершенно верно, а, между тем, на каждые 120 человек почти повсюду насчитывалась хотя одна казённая винная лавка, или попросту кабак, причём кабатчику предписывалось свыше, под стразом кары, продать не менее указанного количества водки. Доходы от казённой винной монополии покрывали чуть ли не две трети государственного бюджета (в 1891 году поступления от косвенных налогов составляли более половины доходов от прямых податей и налогов, 491,629,284, а в 1893 году составили уже 295 миллионов рублей).
   Феодальный “Гражданин”, издаваемый князем Мещерским, уже в 1889 году требовал отмены винной монополии с одновременным ограничением трактирного промысла и заявлял, что “невозможно всегда и вечно строить бюджет страны на основе этой жертвы нравственностью и здоровьем всего православного населения России”. О спасении души не православного народа князь, как истый московский славянофил, конечно, не заботился. “И разве не должен быть — спрашивает он далее — неизбежным последствием этого физический упадок нации, прогрессивный паралич, разжижение мозга, идиотизм и, наконец, полная гибель?”. Так оно и было на само деле. “На дне” Горького и толстовская “Власть тьмы” — достаточно о том свидетельствуют.
   Одною из главных причин обнищания русского крестьянства был созданный правительством для упрощения дела при освобождении крепостных “мир”, нечто вроде коммунистической сельской общины. Создав её, правительство революционизировало русское крестьянство, прикрепив бывших крепостных, вместо помещиков, к “миру”, к общине. Ибо вся земля, кроме застроенной, считалась собственностью всей общины, управляемой сельским старшиной; каждый год эта земля перераспределялась, и старшина, по согласию с преданными ему людьми, всегда могла удружить приятелю и наказать того, к кому он относился дурно, наделив его землёй плохого качества. Ни один пахарь не мог быть уверен, что и на будущий год получит ту же землю, и поэтому не берёг её, а старался выжать из неё все соки. Отдельные куски были слишком малы и нередко разбросаны в разных местах; всё зависело от милости или немилости распределяющего, часто от его глупости и злобы. Мир, кстати сказать, упразднённый только после первой революции временным законом 9-го ноября, был, следовательно, сам по себе не только революционно-коммунистическим, но и непосредственно пагубным и деморализующим русское крестьянство, так он воспитал деревенскую олигархию, не уступавшую чиновничеству в подкупности и развращённости.
   Даже и в этом русское правительство не может почитать себя свободным от вины. Закон об освобождении крестьян обсуждался годами в безчисленных комиссиях, перечитывался и переделывался, всесторонне тщательно обсуждался с точки зрения его опасности для государства и, тем не менее, привёл к тому, что “коммунистическое государство, как патриархальный быт, начало пожирать самое себя”. Забавно — и это, право, не плохая шутка всемирной истории — что как раз самый гуманитарный акт самодержца,

Страница 37

—37—

убитого русскими коммунистами за “деспотический образ правления”, в несколько десятилетий наглядно доказал, как быстро изживают себя анархо-коммунистические идеи, если их применить на практике. Банкротство “мира”, сельской общины, этой “коммунистической ячейки”, ясно доказывает это — доказывает, как мало продуктивен коммунизм даже там, где он, как в России, пользуется поддержкой, в которой было отказано извне французским коммунам 1790—1797 года.
   В 1861 году русский “мир” владел 120-ю миллионами десятин земли. При отпуске на волю крепостные получали по большей части не те земли, с которых они кормились и которые обрабатывали, но самую худшую землю во всей усадьбе, и притом по черезвычайно высокой оценке. Выкуп за землю был внесён правительством, которое затем и взыскивало с крестьян эти деньги. Как рассказывает Крапоткин, та сама земля, которую его отец в предвидении эмансипации, продавал участками по 11 рублей за десятину, шла потом крестьянам по 40 рублей за десятину.
   Эти 120 миллионов десятин были разделены между 20 миллионами душ, по 6 десятин на душу. Но так как в России ведётся трёхпольное хозяйство, и треть земли всегда стоит под паром, то фактически на мужскую душу приходилось дающей урожай земли всего лишь по 4,8 десятины, и нередко земля была такой плохой, что мир вынужден был арендовать к ней ещё дополнительные участки, опять таки платя аренду часто в двойном размере против того, что эта земля прежде приносила помещику. Таким манером мир начал свою деятельность, заплатив выкуп за землю на 350% больше её стоимости и платя аренду 100% выше ходовой цены — вот каков был его основной капитал. Все эти долги, в конце концов, можно было бы ещё уплатить, если бы крестьянин работал на себя — но работать сперва на кредитора-государство, а затем на себя — это, естественно, вызвало неохоту работать, не в меньшей мере, чем у крепостных.
   С 1861—1901 год число крестьян, по переписи, охватившей 40 губерний, увеличилось на 34½ миллиона. У дворян земледельцев ими прикуплено за эти 40 лет, несмотря на земельную нужду, всего .12 миллионов десятин, из которых 9 миллионов в настоящее время находится во владении не “мира”, а “мироедов”. Их этих 12 миллионов на каждую вновь народившуюся душу приходилось всего 0,34 десятины — слишком мало для того, чтобы этим прожить, и слишком много для того, чтобы умереть, если принять в разчёт, что первоначальный надел в 4,8 десятины убавился до 2,6, следовательно, с прикупкой — всего 3 десятины, из которых одна всегда оставалась под паром.
   “Каждая крестьянская семья — пишет Степняк — предполагая, что её земледельческие орудия в исправности и что она имеет нормальное количество скота, может обработать без посторонней помощи 20 десятин земли, чего вполне достаточно, чтобы ей прокормиться досыта и уплатить все подати”. Следовательно, и 4 десятины не прокормят весь год, а лишь в течение 150—180 дней, средним числом, да и работы на них недостаточно, и крестьянин

Страница 38

—38—

оказывается вынужденным наниматься поденно у помещика. Ежели урожай хорош, он заработает достаточно, если посредственен, будет голодовка, а при неурожае и самый настоящий голод, перед ужасами которого бледнеют все мучения прежнего крепостного права.
   Голодовки в России — обычное явление то в одной, то в другой губернии, как неизбежное последствие недостаточности наделов и черезчур высоких податей, поглощающих, по крайней мере, 45% всего дохода мужика и вынуждающих его, самое меньшее, 3 дня в неделю работать на государство, которое, в данном случае, является ещё более прижимистым кредитором, чем помещик при крепостном праве. Ведь, и тогда закон не требовал от крепостного, чтобы он работал на помещика более трёх дней в неделю. Определяя права и обязанности крепостного, закон, всё-же, принимал в расчёт и его интересы. Материальное положение крестьянина при крепостном праве было обезпечено; голодовка постигала его лишь в том случае если и самому помещику нечего было есть. Теперь всё по другому. “Что крестьянская масса терпит нужду, недалёкую от подлинного голода, с 1871 г. — это общеизвестный факт”. А наблюдается-ли, в сравнении с прошлым, нравственный подъем? Ничуть не бывало.
   Русский крестьянин и, вообще, ест мясо лишь по праздникам, а в обычные дни сидит на голодном паке, ест хлеб картошкой, да летом ещё огурцы. И какой хлеб! Неудивительно, что за 9 лет число голодных рекрутов убавилось на 12,5%, не говоря уже о смертности детей, исчисляющейся в 50%, о физическом вырождении крестьянской массы и о “вымирании мужика” — в год насчитывается на тысячу душ приблизительно на 18 смертей больше, чем рождений. В год настоящего голода, разумеется, смертность ещё больше возрастает.
   Помимо того, что качество земли, при хищническом хозяйничаньи, постепенно ухудшалось, неурожаи сами по себе становились на Руси всё более частыми; уже недород в ⅕, который во Франции или в Германии был-бы легко покрыть, раздавливает русского крестьянина и имеет результатом в губерниях, постигнутых таким недородом, подлинный голод. Такой голод имел место в России зимой 1891/1892 года и, если не ошибаюсь, в Сибири осенью 1899г.; такой-же голод терпят и сейчас русские крестьяне. Типичен для России голод 1891 года. Целый ряд газет и журналов: “Северный вестник”, “Волжский вестник”, “Новое время”, “Неделя” и др. подтверждают, что в этот год крестьяне примешивали к хлебу лебеду, солому, мякину, толчёные листья, землю и, случалось, пекли хлеб из сушёного навоза, с примесью горсточки муки. Такой хлеб может на время дать обманное ощущение сытости, но он неудобоварим, не насыщает, а лишь пучит живот, и люди пухнут от него. Так как корм, запасённый для скота, съедали люди, скот тоже погибал от голода. Лошади продавались по 2 рубля за голову, но их никто не покупал, а жеребята, больше походившие на голодных собак, шли и по нескольку копеек. Из суеверия крестьяне не едят лошадиного мяса, и лошадиный трупы валялись сотнями на улицах и заражали воздух. “Десятки тысяч

Страница 39

—39—

исхудалых, изголодавшихся крестьян — пишет “Неделя” от 9 августа 1891 г. — бродят, еле держась на ногах по неприветливой, пустынной, вымершей стране, погибая от цынги, дезинтерии и голода, в поисках пищи для голодных жён и детей, которые поджидают их дома и которых им, может быть, и не суждено больше увидеть. Обезумевшие женщины с плачем валяются перед иконами в церквях, в надежде избавиться от голодной смерти данным Богу обетом поставить Ему большую свечку, когда нужда пройдёт. А голод, как дьявол, притаился и за алтарём. — Дети в предсмертных муках (см. номер 18 октября) — валяются и умирают на дороге. В Екатеринбурге одна женщина пришла к попу на исповедь и поведала ему о своём решении перерезать горло своим четверым детям, так как она не в силах видеть, как они умирают с голода на её глазах. Глубоко потрясённый поп хотел помочь ей, но оказалось уже поздно: трое из детей скончались в страшных муках после того, как им дали немного пищи”. — Священники — говорит “Волжский вестник”, — которые ещё имеют силы делать ежедневный обход в деревне, наталкиваются на целые семьи, умирающие с голода. Причащают их Св. Дарами и уходят, ибо помочь ничем не могут — самим есть нечего. По рассказу “Нового времени”, один губернатор, объезжавший губернию, в одной деревне застал всё население в “голодной спячке”, т.-е. в агонии, и никто ничего не мог ему толком объяснить. Отцы с голоду и отчаяния отравляли своих детей: матери топили дочерей и затем сами вешались; или-же, когда выпадал счастливый случай, сами себя и своих дочерей предавали в непотребство чудовищам в человеческом образе, которые, “спасая тело, губят заключённую в нём душу”.
   То-же, приблизительно, происходило и в ноябрь 1906 года. Во многих губерниях голод дошёл до таких ужасающих размеров, что крестьяне — по крайней мере о таких случаях сообщали из Казанской губернии — с отчаяния продавали своих жён и дочерей в публичные дома. В средней России торговля “белыми рабынями”. Вообще, процветает. В одной деревне было продано этого рода торговцам 8 девочек в возрасте от 12 – 18 лет за цену от 50 коп. до 100 рублей. Но в 1891 году было ещё хуже; тогда приводили ещё более ужасные случаи, напоминавшие страшные времена тридцатилетней войны и тогдашних голодов. Уверяли, будто иные родители, обезумев от голода и горя, убивали и съедали собственных детей.
   А что-же правительство? Помощь, которую оно оказывает в эпохи голодовок, недостаточна; не говоря уже о том, что половина денег, ассигнуемых на помощь голодающим, — как и деньги и пожертвования на раненых во время войн — исчезает в карманах алчного чиновничества, дети до 5 лет и мужское население от 15 до 55 лет не получают вовсе голодного пайка, как будто голод считается с возрастом, 16-летний юноша не мучится им так-же, как мужчина 56 лет. Описание голода цензура обыкновенно вычёркивала, правительственную помощь страшно раздувала, а, когда заходила речь о жертвах голода, всегда оказывалось, в тоне отвратительного

Страница 40

—40—

византизма, что они умерли, как “безвестные герои”, покорно и без ропота против своего царя и помазанника Божия, верные завету Св. Писания: “Бог дал, Бог взял, да будет благословенно имя Господне”. Подобные вещи писало и “Новое время”, пересмыкавшееся перед царём. Ни у кого не хватало мужества, рискнув тюрьмою и Сибирью, сказать царю всю правду, страшную правду, что голодовки подрывают боевую силу его народа, голод же угрожает существованию самой династии, что мужики бунтуют чаще всего с голоду, и что обязанность царя, уже из чувства самосохранения, оберечь свой народ от этой страшнейшей из всех казней.
   Голодовки действуют медленнее, чем голод, но не менее пагубны: они подтачивают народный организм, вызывают в нём столь же неизлечимые повреждения, как и чахотка в плохо упитанном, измученном человеческом теле, и потому не менее постыдны для страны, в которой они становятся обычным бытовым явлением.
   Условия жизни крестьян во время голодовок достаточно ярко показывают, как, в сущности, больна великая империя, где каждый Иванушка-дурачёк мечтает о том же, о чём и мечтал и Пётр Великий. Вот что рассказывает Энгелгардт о голодовке в Белоруссии: “В нашей губернии даже и в хорошие годы редко у кого из крестьян хватает хлеба до новой жатвы. Почти каждой семье приходилось покупать хлеб, и, когда на это нет денег, отец посылает детей, женщин и, стариков “в кусочки”, т.-е. за подаянием натурой…”— ”Голод — строгий пан: монах с голоду продаст и святые иконы” — говорят мужики. Молодёжь стыдится и не и не хочет идти просить милостыни, но что поделаешь, когда дома в буквальном смысле слова хоть шаром покати — есть нечего. Бывает, что ещё вчера люди подавали “кусочки” стучавшимся в окно, а сегодня проели последнюю краюху хлеба и сами идут просить подаяния”. “Профессиональные нищие редко заходят в деревни… значит, если кто постучал в окно, это уже мужик из соседней деревни, у которого, может, даже больше скота, чем у того, к кому он стучится. Одет такой просящий подаяния, как одеваются все мужики, иной раз даже в новом армяке; единственное его отличие от других — холщёвая сума, надетая через плечо. А если он живёт по соседству, то, бывает, приходит и без сумы, которую ему стыдно носить. Всякий мужик вежлив с таким просящим, зная, что и с ним самим может случится то-же. Пословица говорит: “От сумы, да от тюрьмы не отказывайся”. Если человек “ходит в кусочки”, это ещё не значит, что он нищий. Нередко у него имеются и лошадки, коровы, овцы — только хлеба нет, и достать его негде. И “кусочки”-то он берёт взаймы, чтобы потом отдать. А когда ни сам он, ни жена и дети по соседству ничего больше достать не могут, он запрягает лошадь и едет в соседнюю губернию”.
   Этой зимой — рассказывает дальше Энгельгардт — нередко можно было встретить такую телегу с мешками, полными “кусочков”; на телеге мужик, девчонка и мальчик. Такой кусочник не