Страница 51

—51—

видно, что правительство было осведомлено о варварском способе выжимания денег для казны. Разве это не кровавое издевательство над законом об освобождении крестьян 1861 года, не наглядное доказательство того, что правительство само вело свой государственный корабль на всех парах в пучину революции?
   Итак, в основе всего этого хищнического хозяйства лежали кнут и розги, при чём правительство заодно с деревенской олигархией: кулаком-мироедом, ростовщиком-евреем и таким-же ростовщиком-помещиком обирали добродушного, глупого и невежественного мужика и драли с него по двенадцати шкур в год.
   Этим объясняется тот факт, что уже в 1882 году констатирована была убыль рогатого скота в стране на 27,6%, а 25% крестьян не имели более лошадей для обработки своих полей, что в некоторых, даже богатых уездах треть крестьянской земли оказывалась заложенной кулакам, что в Полтавской губернии уже в 1885 году кулаки составляли 5½% населения и владели 33½% земли, и, притом, прославленного чернозёма.
   4-го марта 1886 года председатель съезда землевладельцев произнёс следующую речь: “На основании статистических данных московского и прочих земств, мы имеем возможность констатировать, что пятая часть населения всей Империи, т.-е. третья часть” — теперь уже добрых две пятых — “земледельческого населения собственно России, всего — более 20 миллионов душ, могут быть зачислены в ряды сельского пролетариата”. В. Орлов уже в 1882 году насчитывал 25% деревенских пролетариев, а в двух уездах 30 – 32%. Прибавьте сюда ещё безлошадных крестьян и довольно значительное (6, 8, 12%) количество семейств, не имеющих даже собственной хаты. В Московской губернии недоимки уже в 1882 году составляли 41%. В настоящее-же время деревенский пролетариат можно считать в 60 миллионов душ. — “Я не берусь судить — закончил председатель съезда свою речь — насколько жизнь нынешнего деревенского пролетария предпочтительней жизни бывшего крепостного. Доходные имения — лишь те, владельцы которых эксплоатируют кабальный труд”…
   Это приводит нас ко второму из жерновов, между которыми размалывалось благосостояние русского крестьянина — к пиявкам, сосавшим его кровь. Они делились на три категории: кулак или мироед, деревенский еврей-ростовщик и занимающийся ростовщичеством помещик, который зимою даст хлеба или денег в долг голодному крестьянину, обязывая его так называемым кабальным договором отработать долг в период жатвы, при подённой плате вполовину ниже общепринятой. Закабаливший себя таким образом мужик получал за уборку десятины летом всегда 3½ рубля, в то время, как его сосед зарабатывал на той же работе 10 рублей. В Киевской губернии за работу на свекольных плантациях платили по 8 рулей за две недели, а кабальным всего лишь по 3 р. “Таким манером — говорит Степняк — помещики, дававшие в долг деньги, взимали на обратном получении в Самарской губернии 300%, в Саратовской 200% в Киевской 166, в Каменец-Подольской, где вольный рабочий зарабатывает по 6 гривен в лето, а кабальный

Страница 52

—52—

25 коп. — более 500%, и притом с капитала, который они ссужали самое большее на 9 месяцев. Крупный землевладелец И. в Воронежской губернии ссужал крестьян соломой стоимостью на 5 рублей, а требовал, чтобы ему в страдную пору отработали на 235; многие должники отказывались уплачивать натурой более 105 рублей.
   За землёй помещик обыкновенно не гонится, так-же как и деревенский еврей, ростовщик и закладчик, довольствующийся 50%. Землю скупает главным образом кулак. Чаще всего это — должностное лицо в деревне, многосемейный мужик, которому посчастливилось раздобыть деньжонок, и который умеет пустить их в рост.
   Русские попы тоже занимаются ростовщичеством, подражая скопцам, которые, по большей части, кулаки, но лишь в интересах создания прозелитов для своей страшной секты. Евреи, живущие в деревне — ростовщики последнего разряда. Настоящие ростовщики евреи живут в городах и эксплоатируют местное дворянство, помещиков; в виду влияния помещиков на массы, этим в значительной степени объясняется жестокость еврейских погромов в городах. Еврей всегда имеет пользу с мужика, но не душит его за горло, как кулак. Смело можно предположить, что крупные землевладельцы, занимающиеся ростовщичеством, и кулаки сознательно натравливают народ на евреев, чтобы отклонить от себя злобу, а правительство закрывает глаза, ибо это — хороший предохранительный клапан для разсеивания накопившегося в массах возбуждения. Оно лишь забывает, что, посчитавшись с евреем, народная злоба доберётся и до кулака, а затем примется за помещика и за само правительство. И что тогда будет, это известно лишь богам.
   Одна волость в Самарской губернии заняла у попа 7.000 рублей и обязалась платить ему через восемь месяцев 10.500 рублей, или же в обезпечение долга сдать попу в аренду 3.500 десятин земли, по гривеннику десятина. Так и случилось. Догадливый поп обратно сдал в аренду снятые им десятины тем же мужикам, но уже по 5 рублей за десятину, и на этой операции получил 250% барыша. Сазонов рассказывает о ростовщике Лебедеве, который из пастуха стал миллионером, потому что, давая деньги в долг, он брал с них всего лишь 100%. А другие берут по 800% — “что поделаешь, голод не тётка”.
   “Голос” приводит факт, когда поп Рванцов в 1880 году ссудил крестьянской общине селений Усман и Кармал в Уфимской губернии 1019 рублей на уплату податей. За это мужики сдали ему в аренду всю свою землю, т.е. 3.500 десятин, на 3 года по 2 рубля за десятину, тогда как минимальная арендная цена в этом уезде была 6—7 рублей. Через год, в 1881 году, крестьяне, лишённые теперь пахотной земли, взяли у попа Рванцова в аренду свою собственную землю, но уже по 7—8 рублей за десятину, так что поп за свои 1019 рублей получил 20.985 руб. Или 2.000% за первый год; и получил бы втрое больше, если считать все три года. Этим отчасти объясняется, почему в России имеется почти 25 миллионов сектантов, о которых мы подобно скажем ниже, и почему так

Страница 53

—53—

часто крестьяне отпадают от православия, в надежде смягчить этим своё ярмо.
   Ростовщик козлов брал всего лишь 1200%, следовательно поступал гуманнее, чем оборотливый попик в Уфе. Степняк говорит, что эти страшные проценты обусловливаются невежеством крестьян. “Дав расписку на сумму значительно большую, чем взятая им в долг, мужик начинает аккуратно выплачивать проценты, а вместе с этим и долг. Но писаных квитков уже не получает (!?) и, когда, по его разчёту, выходит, что он уже уплатил, оказывается, что он должен чуть ли не больше прежнего. Одна деревня в Московской губернии заняла 140 рублей по 33%; в течение 12 лет (!) она выплатила весь капитал и 1600 рублей процентов, а по прошествии этого срока оказалось, что долг утроился”.
   Суды своими приговорами потакают ростовщикам. Так, на примере, ростовщику Ярову, в Самарской губернии, во второй судебной инстанции суд приговорил получить 30,000 рублей за 6,000 рублей, данные им в долг два года назад Золотуринской волости, при чём 2,000 были уже уплачены.
   Волосы становятся дыбом от такого приговора. А его объясняют тем, что Яров сумел “подмазать” судей во второй инстанции — в первой ему было в иске отказано. Ибо в ст. 1707 Уголовного Законодательства ясно сказано: “Кто будет уличён в том, что при даче денег в долг взимает денег более высокие проценты, чем то дозволено законом, в первый раз подлежит денежному штрафу не больше, чем в тройном размере против взятых им ростовщических процентов; во второй раз, помимо такого же штрафа, аресту на срок от трёх недель до трёх месяцев, и в третий раз, буде попадётся а лихоимстве, кроме того же штрафа, заключению в тюрьму на срок от 8 месяцев до 1 года и 4 месяца”. Следовательно, данный приговор был вынесен судьями, которые, очевидно, страдали ослаблением памяти и не вспомнили во-время этой статьи.
   Одно стоить другого: кабала у помещика так же незаконна, как и прямое ростовщичество, но боярин, eo ipso tabu, неприкосновенен для закона. Да и кулак всегда умеет ускользнуть от наказания, прикрыв своё мироедство долгосрочными арендными договорами с отдельными лицами или группами. Такие земельные сделки в обычае в России, и закон не вмешивался во взаимные отношения членов одной и той же сельской общины. Таким манером кулаки, новый класс владеющих в крестьянстве, совершенно законным путём захватили в свои руки огромные участки не подлежащие отчуждению крестьянской земли, которая и останется у них в аренде “до следующего раздела”. А мужики, номинальные владельцы этой земли, работают на ней же, в качестве поденщиков — батраков.
   В тесном союзе с евреем-закладчиком, с попом-ростовщиком, с кулаками и помещиками, правительство с его системой выколачивания податей, уже много десятилетий работает над тем, чтобы превратить мужика в одичавшее животное. И не дай Бог, если раб сорвётся с цепи, если в России разыграется крестьянская

Страница 54

—54—

революция. Дикий зверь будет свирепствовать ужаснее чем во времена немецких крестьянских вой и французских жакерий. За “мир” и связанные с ним условия крестьянской жизни русское правительство ответственно гораздо в большей мере, чем деревенские кулаки и иные насильники деревни; оно создало условия жизни, перед которыми бледнеют даже грубейшие насилия крепостного права. Оно и само знало это.
   “Мы убеждены, что если в России когда-нибудь произойдёт возстание крестьянских масс, в противоположность опытам западной Европы, у нас революционное движение выйдет из деревни. И как деревня породила пролетариат, так она породит и другое тяжкое зло: социализм”. И не только социализм, но и крестьянскую анархию.
   “Брак по приказу” был, разумеется, безчеловечен, но эмансипация не устранила даже и этого зла, только место помещика заступил “мир”. Любой мужик может запретить жениться взрослому сыну на девушке, которая отцу не нравится, и, наоборот, женить его на ком угодно, а ежели сын заупрямится, по приговору мира, сослать его в Сибирь. Точно также и влиятельный кулак может тем же путём избавиться от неугодных ему членов общины. Закон предоставляет миру право сослать в Сибирь нежелательных ему членов. Власти без всякого разследования берут таких субъектов и отправляют их, как административных ссыльных, по этапу в Сибирь.
   Несчастный, побывавший хоть раз в этапной тюрьме, погибает и для самого себя и для общества. “Чтобы погубить ни в чём неповинного человека”, — говорит Е. Б. Ланин, подтверждая эти акты крестьянского произвола, — “достаточно иной раз его завистнику преподнести деревенским судьям бочёнок водки; нередко обходится и без этого. Изгнанный из родной деревни, по большей части разлучённый с женой и детьми мужик попадает в тюрьму, в одну камеру с худшими отбросами общества, ворами и разбойниками; нередко его месяцами, даже годами гоняют из одной тюрьмы в другую. Свою одежду и деньги отбирают, так что он сотни раз рискует в пути замёрзнуть, или умереть с голоду; когда же он, наконец, добирается до этапа, то, опять таки по вине самих властей, не отделяющих таких ссыльных по приговору мира от обыкновенных преступников, попадает в руки дьяволов в человеческом образе, способных замучить человека до смерти. А о том, выйдет ли он живым из такой переделки, никто не спрашивает”.
   Ссылка крестьян в Сибирь по приговору “мира” была не только более жестокой, но и более распространённой, чем административная ссылка. В 1885 году насчитывалось всего 368, административных ссыльных, сосланных же сельскими общинами 3751, из них 3535 мужчин и 216 женщин. Правительству следовало бы обратить внимание на эту чудовищную несообразность и обуздать крестьянские суды. Но этого не было сделано. Аграрный вопрос продолжал пребывать в стадии обсуждения.
   А вот для надзора за революционной пропагандой правительство

Страница 55

—55—

сумело создать, приблизительно, в 1878 году институт сельских жандармов, или урядников. То, что ещё оставит мужику кулак и сборщик податей, достанется уряднику, который при помощи всякого рода вымогательства и получений “на чаёк” с целью подкупа, ухитряется иной раз удвоить и утроить своё содержание. “С нас всякий деньги тянет — жалуется мужик: — и урядник, и исправник, и полицмейстер — руки-то у них загребущия — только давай”. Издревле для всех чиновников, от губернатора до урядника и волостного писаря, мужик всегда был источником побочных доходов.
   Один писарь сам откровенно признавался Кеннану: “И я беру деньги с крестьян. Знаю, что это недобросовестно, но что же поделаешь? На моё жалованье не прожить; непосредственное моё начальство берёт взятки, исправник тоже берёт и губернатор берёт. Ежели я не буду брать, ежели я осмелюсь быть честнее, чем его превосходительство господин губернатор, меня либо со службы прогонят, либо, ещё хуже, в тюрьму засадят, как потайного революционера”. До Бога высоко, до царя далеко.
   Урядники были невежественны, необразованны, труд их плохо оплачивался, и о них шла дурная слава, и, тем не менее, тот факт, что они были выдуманы для охоты за нигилистами, вынуждал правительство предоставлять им огромную дискреционную власть. “Они могут в любое время дня и ночи ворваться в дом, учинить обыск и каждого допрашивать о чём лишь заблагорассудится уряднику, обо всех поступках и намерениях, какие ему показались подозрительными. Они имеют право любого жителя уезда арестовать и посадить в тюрьму, без особого на то приказа или разрешения. По требованию урядника волостные старшины и сельские стражники обязаны арестовать, кого он прикажет”. Дискреционная власть, предоставленная правительством этим людям, вербовавшимся обыкновенно из подонков городского чиновничества и получающим самое нищенское содержание, естественно, имела последствия, которые правительство должно было предотвратить — ибо оно отлично знало своих мелких чиновников.
   И вскоре урядники, каждый в своём уезде, стали играть роль деспотов, которые были ужасом и бичом всех порядочных людей, творили безпримерные насилия и вымогательства. Дошло до того, что даже в газете “Земство” и них писали: “Они смотрят на жителей деревни, как завоеватель на покорённый народ, с которым он может делать, что ему угодно. Их вымогательство не знает удержу и напоминает грабежи разгулявшихся солдат. Целые волости они заставляют платить себе дань — и это под носом у правительства, вблизи Санкт-Петербурга”.
   Петербургское земство называло урядников народным злом; барон Корф жаловался, что толку от них никакого, ибо вербуются они из неудачливых, полуграмотных писцов.
   Степняк рассказывает, утверждая, что это подлинный факт — будто урядники одного уездного города Полтавской губернии явились целой бандой на ярмарку и конфисковали у разодетых по праздничному крестьянок серьги и ожерелья, под предлогом, будто

Страница 56

—56—

“вышел царский указ, воспрещающий ходить в национальном украинском костюме”. Были и такие, которые за деньги выпускали пойманных воров. Некий урядник Даниил Язицкий впрёг однажды двух мужиков в телегу и заставил их везти себя 7 вёрст до города. Вряд-ли это бывало и во времена крепостного права… Впрочем, Язицкий за этот подвиг был уволен.
   Немногим лучше поступали и земские начальники, которые назначались министром и непременно должны были быть дворянского происхождения. Это новое начальство, выдуманное Дмитрием Толстым, скоро стало язвой деревни ещё худшей, чем урядники. Земский начальник тотчас по возникновении начал спасать отечество в большом масштабе, при помощи нагайки, а кстати и по попутно грабить волостные кассы и заставлять крестьян безплатно обрабатывать поля свои и своих родичей. Словом, они хозяйничали на Руси не хуже воевод доброго старого времени и разнуздались до такого произвола, что даже и добродушному мужику стало невтерпёж. Начались бунты, довольно значительные; правда, начальство усмиряло их “ружьём и петлёй”, но этим лишь само рыло себе могилу; ибо сила лишь до тех пор идёт впереди права, пока она имеет ходовую ценность на рынке.
   Кара не заставила себя ждать. Пришёл Мукдень, который обнаружил внутреннюю пустоту системы самообмана, построенного на произволе и насилии, и так наглядно выяснил русскому крестьянину ничтожество власти, которую он почитал богоподобной, что агитаторам, которые разъезжали по деревням, было уже нетрудно разбудить дремлющего зверя.
   А какой богатейший агитационный материал доставила эта война (японская), жалкая по своим мотивам, неудачная по развитию и легкомысленная в своих целях, вызванная продажным меньшинством.
   Продажность во флоте, в армии, в администрации, боясь разоблачений, хотела открыт в кипящем котле предохранительный клапан и организовать “маленькую войну”, чтобы, в случае победы, хотя бы и дорого стоившей, снова начать грешить. К тому же, надо было пустить пыль в глаза националистам, убеждённым в мировой миссии государства Московского и в том, что его ждёт всемирное господство.
   Они только ошиблись в оценке сил противника, который знал, что горделивый русский боевой флот состоит из ”старых галош”, с трубами из жести и пушками, которые не стреляют; что армия русская страшно отстала в своём обучении и вооружена лишь тем, что можно было купить на остатки от барышей поставщиков и прибылей “организаторов армии”; что пушки хотя и стреляют, но ядра их не разрываются; что Россия, великая, могучая Россия, изъеденная червём революции не посмеет обнажить свой западный фронт. Всё это Япония отлично знала и учитывала.
   Революционер появился на сцене этой всемирно-исторической драмы только, когда выяснилось, что миллионы, ассигнованные на ведение войны, исчезают в карманах чиновников и великих князей, что эти “гиены войны” не постыдились присвоить себе даже

Страница 57

—57—

деньги, жертвуемые на Красный Крест и на подарки солдатам на фронт.
   Получив это доказательство низости правителей, которая опаснее даже бездарности вождей и во всех русских войнах делала сомнительным успех мошенничеств, приводивших в негодование весь мир, революционеры с полным успехом вели свою разрушительную работу в среде народа, детей которого заставляли проливать свою кровь и, вдобавок, ещё обкрадывали их.
   Теперь им не трудно было раскрыть глаза народу и организовать революцию, указывая на анархию, царившую в администрации, на продажность русской бюрократии, грабящей и народ, и государство, и несущей на себе ответственность за все катастрофы в Манчжурии. Благодаря таким аргументам, им удавалось воздействовать даже и на такие круги, которые прежде не хотели иметь ничего общего с нигилистами — на мелких мещан и крестьян и, что ещё грознее, подчинить своему влиянию даже часть армии.
   И вскоре пламя мятежа начало вспыхивать во всех концах страны; начинало сбываться пророческое слово мученика свободы — Чернышевского: разъярённые крестьяне накидывались на евреев, торговцев, помещиков, чиновников и, как дикие звери, разрывали на клочки всякого, кто ходил “в немецком платье”…


Русская крестьянская война.

   Русский крестьянин всегда был верноподданным своего царя. В глубине души, несмотря на всю анархическую пропаганду приходивших к нему пророков нигилизма, он оставался верноподданным; над пропагандистами посмеивался, видя в них желторотых птенцов, воодушевления их не понимал, а учения и подавно — оно представлялось ему каким-то витаньем под облаками.
   Русский мужик голодал, не бунтуясь, давал себя сечь розгами сборщиками податей, не избивая их, посылал на войну своих детей, не жалуясь… И когда его выгоняли из собственного дома, когда ему говорили: “Сын твой убит”, он говорил: “Бог дал, Бог и взял. Его святая воля».
   Поворот в настроении крестьян. Резкий переход от фаталистического слабодушия и смиренной покорности к дикой, агрессивной энергии и полной фантастического вандализма революционной работе, характеризующим крестьянские бунты, в силу многих важных причин, не могут быть приписаны одной лишь интенсивной агитации революционеров.
   На еврейских погромах, которые устраивало правительство графа Игнатьева, от имени царя призывая крестьян к погромам, причём порой они попутно трепали и своих тиранов, ростовщиков-помещиков и кулаков, мужик приобрёл вкус к диким расправам и научился самосудом расправляться с своими врагами.

Страница 58

—58—

   Крестьянские бунты, бывшие прелюдией к революции 1905 года, были вначале “маленькими войнами” против бар и правительства, которое не желало и не могло утолить ненасытный земельный голод русского крестьянина. Мужики возставали не только против произвола бюрократии, поддерживавшей существующий строй, но и против “чужаков”, немцев и “жидов” — по большей части евреев “бундовцев”, как таковое, служивших “союзу революционных союзов” и, хотя косвенным образом, ведших пропаганду. И потому я склонен думать, что среди крестьян тоже велась агитация, как в армии и флоте, но не социалистическая и не нигилистическая.
   Характерные различия между крестьянским движением и агитацией в армии, в народе, среди городской черни, разница между социалистической и старой террористической пропагандой, приводившей к основанию многочисленных тайных обществ и организаций, несчетных боевых организаций, естественно мешали не только русской полиции, но и самим пропагандистам выяснить себе положение и использовать его, а, следовательно, дать и точные директивы. И потому движение было до известной степени анархическим, без плана, и каждый шёл ощупью, не наверняка.
   Даже Горький, который имел возможность лучше всех уяснить себе положение, доказывает свою растерянность сообщением в 1905 году английскому социалисту Гайндману, будто русское правительство, “натравливая одну национальность, класс на класс, город на деревню и одну деревню на другую — вместо того, чтобы исполнить свои обещания реформ, старается придать анархический характер русской революции”.
   Это было очень условно и справедливо только в применении к полиции и состоявшим у неё на жаловании бандам “черносотенцев”. Анархический характер революционного движения в России обусловливается, главным образом, недобросовестностью агитаторов, которые, например, говорили крестьянам: “Земля ваша. Так хочет царь, а жиды и помещики идут против него”, истинные-же цели от них утаивали. А мужик шёл своей дорогой: рубил направо и налево всех, кто стоял поперёк дороги: нынче жида, завтра помещика, а послезавтра и самого агитатора.
   Правительство и придворная камарилья, враждебная реформам, не были так ослеплены, как полагает Горький: они не стали-бы сами поднимать народ на возстание и толкать его на анархию, чтобы усмирить её военной силой — для этого армия и тогда была уже недостаточно надёжна.
   Отпад мужиков от царизма есть неизбежный результат продажности чиновничества, собственной великой нужды крестьянства и того обстоятельства, что царь опирался на обанкротившееся, лживое, коварное боярское сословие и не сумел создать себе Вандеи. Это одно лишь сделало возможным войну всех против всех, хаос анархии и тот революционный ведьмовский котёл, в котором теперь варится Россия.
   Почти при всех возстаниях крестьян было замечено, что мужик неохотно “делает революции” в период полевых работ.

Страница 59

—59—

Так и летние безпорядки с 1902 по 1906 год учиняли преимущественно батраки, бродяги из крестьян, выпущенные из тюрем арестанты, нищие и деревенские хулиганы. Подлинные же мужики, землеробы, примыкали к движению лишь после жатвы и всегда гнули в определённую сторону, к определённой цели аграрно-политической. Безземельные охотно и с полной готовностью присоединялись к зажиточным и подчинялись им, и через это крестьянское движение приобретало исключительно аграрный характер: для городского пролетариата и ради “государства будущего”, ради “городских бар”, которые ходят “в немецком платье”, русский мужик землероб пальцем не шевельнёт. У деревенских хулиганов, разумеется, никаких политических целей не было. Они служат любому господину и ищут только, где бы “заработать”, т.-е. пограбить. Сегодня они с реакционерами и черносотенцами громят евреев; завтра, наслушавшись “оратора”, пойдут громит помещиков, чиновников и своего же брата, зажиточного мужика. Как эти деревенские отбросы осуществляли свои “политические идеалы» во время крестьянских бунтов 1905 и 1906 года, видно из следующих сообщений, которые я заимствую из тогдашних писем и телеграмм.
   В Курской и Орловской губерниях в марте месяце 1905 года началось крестьянское движение, которое перекинулось и в Черниговскую губернию, выразившись там поджогами и грабежами. В Курске началось с избиения евреев, а затем пошло опустошение дворянских усадеб.
   На пасхе в селении Коноплянка, Черниговской губернии, вспыхнул крестьянский бунт, перекинувшийся и на соседние деревни, причём было разгромлено до 20 усадеб и причинены огромные убытки.
   В одном письме, полученном в августе из Одессы, говорится:
   “В городах, где, всё же, есть так называемая государственная власть и где можно укрыться от погрома в церкви или в консульстве, опасность ещё не так велика; но в деревне она ужасна. Там помещик ни единого часа не может быть спокойным за свою судьбу, что ему не подпустят красного петуха, да и за свою жизнь тоже. Там творятся ужасы, которые творились только в эпоху Реформации и крестьянских войн. Газеты, разумеется, об этом не пишут, и в иностранную печать сведения не проникают, но от беглецов и очевидцев мы узнаём такие вещи, что прямо, слушая, кровь стынет в жилах”.
   Из Кирсанова, Тамбовской губернии, в сентябре сообщают, что волнения среди крестьян всё разрастаются, выражаясь в поджогах, грабежах помещичьих усадеб и покражах запасов хлеба. Разграблено 25 государственных имений; остальные уцелели только потому, что их энергично отстаивали местные жители. Местных войск для защиты недостаточно. — По сведениям Петр. Тел. Агентства за ноябрь, в уездном городе Старый Оскол, Курской губернии, разгромлено и сожжено 17 помещичьих усадеб. Курская и Пензенская губернии, где также начались крестьянские волнения, были объявлены на военном положении. Крестьяне жгли и громили помещиков

Страница 60

—60—

также в пяти уездах Тамбовской губернии; в усадьбах, где помещики успели во время сбежать, они вымещали злобу на неповинных животных: рубили, например, ноги коровам, вырезали языки лошадям, сгоняли овец в кучу, обливали их керосином и зажигали. Помещики, кто только мог, спасались бегством заграницу. В одном частном письме из окрестностей Ревеля говорится: “В России словно ад сорвался с цепи: все в брожении; свирепствует какая-то мания поджогов и убийств, уничтожения всего, веками нажитого. И здесь, в нашем краю, всё перевёрнуто вверх дном. Нас, благодаря Бога, ещё не тронули, но у одного нашего арендатора сожгли овец, а у соседей наших сгорел весь урожай, а также их чудесный скот и лошади. То и дело видишь в окошко зарево на небе и слышишь выстрелы — это у нас ежедневные удовольствия; при этом ежечасно нам грозит опасность увидать на собственной крыше красного петуха”.
   “В Краснопольске — говорится в оффициальном донесении за март 1906 года — бедные крестьяне нападают на богатых и 16 человек прямо разорвали в клочки. У меня в имении вчерашний день убили трёх крестьян. Некоторые помещики нанимают рабочих в дальних уездах, но, когда они приезжают, мужики и забастовщики собираются тысячами, избивают приезжих, а остальных вынуждают вернуться восвояси. Все земледельческие машины они изломали. При этом мужики проникнуты такой решимостью, что когда с ними спокойно говоришь, они отвечают: “Не хотим больше жить на свете: или землю возьмём или помрём”. В Нерубой убито 50 человек, в Корошове — 20, в Макаровке — 7; в Сеннице разгромлены усадьба и все флигеля, а затем сожжены вместе с парком. Тысячи агитаторов бродят по деревням и расклеивают повсюду прокламации. Правительство делает, что может, но оно безсильно. По уездам организованы отряды стражников — по 150 человек в каждом. Они являются по вызову помещика, стреляют в народ, часто убивают, но затем наступает худшее. Мужики прямо говорят, что они все сообща свергнут правительство, а землю поделят между собою”.
   “Очевидно, они хотят, чтобы “у проклятых бар” навсегда пропала охота возвращаться в свои именья. И потому каждую ночь над Русью стоит зарево пожаров. Что самому крестьянину не нужно, то он безжалостно уничтожает. Неисчислимые ценности уже уничтожены таким манером, безсмысленными и варварскими погромами усадеб”.
   До марта месяца 1905 года крестьянские волнения поднимались повсюду, но были спорадическими, с марта же месяца они приняли резко выраженный и, несомненно, революционный характер. В первую голову движение было направлено против мужицких кровопийц, против дворянства и монастырей. К нему примкнули революционизированные сектанты и придали ему не только антиправительственный, но и антиклерикальный характер. В Курской, Орловской и Черниговской губерниях доходило до крупных эксцессов над помещиками, особенно возстановившими против себя крестьян своею системою кабальных договоров. Мужики грабили и жгли всё