Страница 61

—61—

без разбора: усадьбы, риги и хлевы. 1 марта были совершенно разграблены и сожжены в Дмитровском уезде, Орловской губернии, имения вел. князя Сергея Александровича, незадолго до того павшего жертвою террористического покушения. Одновременно с тем разыгрались крупные волнения в Кутаисской губернии. Это имело такой вид, как будто всё это давно уже подготовлено, и мужики объявили систематическую войну царю и дворянам. В одном уезде крестьяне сожгли до тла пять больших имений. Несмотря на такое тревожное настроение крестьян, правительство взыскивало недоимки при помощи полиции не менее безпощадно, чем прежде, даже в тех уездах, где было до тех пор сравнительно спокойно, и продавало с публичного торга последние остатки скудного крестьянского скарба, понятно, за гроши, так как и покупатели были бедны. Обнищалые мужики естественно примыкали к возставшим.
   Брожение захватило даже и полудикие народности. По оффициальным сведениям из Тифлиса, осетины спустились с гор и совместно с оседлыми крестьянами, принялись громит канцелярии, уничтожая списки подлежащих воинской повинности, грабить почту и проезжих, насильно вымогая у землевладельцев письменные удостоверения об уступке ими крестьянам своей земли и выгонять их из усадеб. Особенно жестоко расправлялись повстанцы с дворянами-помещиками и попами, жгли усадьбы, захватывали деньги и вырубали леса. То-же происходило и в Лифляндской губернии. В Екатеринославской губернии, в Коноплянском уезде, на пасхальной неделе разгромлено было 20 усадеб.
   По оффициальным донесениям. 29 августа в местечке Мчердышьари, Душатского уезда, во время крестьянских волнений убито было 7 человек, и много ранено. Причиною волнений было то, что мужики не хотели выдать помещику, князю Багратион-Мухранскому, “причитающуюся ему часть урожая” — следовавшую по кабальному уговору. Полроты солдат и несколько казаков живо усмирили крестьян и возстановили попранные права помещика. После первых же выстрелов толпа разсеялась. Были разсеяны и 200 крестьян, бежавших в горы. Но одновременно с этим один из казаков был застрелен из засады; затем, два дня спустя, ранен и сам князь двумя выстрелами, и усадьбу его Мухраны пытались взорвать динамитом. Под Гори был зверски умерщвлён помещик, князь Хрисов. В имения князя Багратиона пришлось поставить войска для охраны.
   Харьковский генерал-губернатор, князь Обленский, усмирял бунтующих мужиков с неслыханной жестокостью. Он сёк, но разбирая виноватых и невинных, и разрешил казакам делать, что им вздумается, с крестьянскими бабами и девками. Результатом этого было покушение на князя Обленского крестьянина Качуры. Но покушение не удалось — князь был лишь легко ранен. Зато 5-го декабря удалось другое покушение, организованное в Харькове, — на бывшего военного министра, генерала Сахарова, выполненное членом боевой органицации, переодетым женщиной. Убийца заявил, что он предпринял покушение из мести за жестокие расправы Сахарова в Саратове над мужиками.

Страница 62

—62—

   23 октября в Костромской губернии 300 крестьян постановили не принимать участия в выборах в Гос. Думу, ибо это — каррикатура народного представительства, и тот, кто принимает участие в этом избирательном фарсе, должен быть заклеймён, как изменник делу народной свободы. Как видите, между мужиком 1861 года и нынешним — разница огромная. Пример костромичей нашёл немало подражателей: в Кременчуге тоже призывали к бойкоту Государственной Думы.
   В окрестностях Одессы в ноябре месяце разыгрались, как известно, еврейские погромы в колоссальном масштабе. Их учиняли по большей части взбунтовавшиеся крестьяне, подстрекаемые подложной грамотой, в которой говорилось, будто царь повелевает истребить всех жидов. Крестьяне слепо поверили и поспешили исполнить приказ. Почти во всех селеньях евреи были вырезаны, жёны и дочери их опозорены и изувечены, имущество расхищено. Деревенские власти спасались бегством, а местами и сами принимали участие в погроме. Опровергать лживость подложной грамоты власти начали только тогда, когда крестьяне, разлакомившись на жидах, хотели приняться за помещиков. Начинают всегда антисемиты, а за ними вслед идут революционеры.
    В Куритово-Покровской еврейский погром был предотвращён только присутствием духа и находчивостью одного полицейского офицера. Когда стало известно, что крестьяне толпами стекаются в город, он поспешил им навстречу. На вопрос, куда и зачем, мужики преспокойно объяснили, что они идут бить жидов, так как батюшка-царь отдал приказ в течение трёх дней грабить и избивать жидов. Мужики уверяли, что для расправы с жидами довольно и одного дня. Офицер состроил огорчённое лицо и выразил сожаление, что они пришли слишком поздно — трёхдневный срок уже истёк, и теперь снова строго запрещено избивать жидов. Крестьяне, очень недовольные, повернули обратно, по своим деревням. Никакой награды или ордена этот офицер, как говорят, так и не получил.
   В Тамбовской губернии в одном Кирсановском уезде было разгромлено более 25 усадеб. Войска по большей части оказывались безсильными по своей малочисленности; там же, где численный перевес был на их стороне, они жёстко расправлялись с бунтовщиками и обращали в пепел целые деревни. То же происходило в Курской, Орловской и Тамбовской губерниях, где крестьяне творили иной раз чудовищные зверства и над помещичьими семьями, не успевшими во время уехать, и над ни в чём неповинным скотом.
   В декабре крестьянские волнения охватили уже всю страну, принимая стихийный характер и выливаясь в самые опасные формы. С юга они перекинулись и в северные губернии. В оффициальном донесении из Ковно говорится: “Латыши взбунтовались и громят не только помещичьи усадьбы, но и приходские здания, школы и казённые постройки. Мятеж охватил большую часть Лифляндии; насилия не прекращаются. Эстонское население тоже бунтует. Местами царит полная анархия”.

Страница 63

—63—

   Аграрные безпорядки 1907 года являют ту же самую картину. В печати, поскольку это дозволяла цензура. Ежедневно появлялись сообщения об аграрных безпорядках; называть их крестьянской революцией было воспрещено цензурой. А между тем, безпорядки эти носили явно выраженный революционный характер. Ежедневно сообщалось: “Мужики берут приступом помещичьи усадьбы и жгут не только постройки, но даже хлеб на полях. Вызваны войска, но они заодно с крестьянами. Нередко солдаты, убивают офицеров”. Или: “Снова из разных мест приходят вести о волнениях среди крестьян. В деревне Ивановке мужики пытались освободить лиц, арестованных за участие в безпорядках. Казаки вынуждены были открыть огонь при чём 5 мужиков убито и 2 ранено”. Повсюду ждали ещё более крупных безпорядков. Через тайные донесения правительство было осведомлено о том, что надо ждать повсеместного возстания крестьян.
   Многое объясняется трудным финансовым положением самого правительства, и, тем не менее, оно так дерзко играло с огнём, что крестьянским бунтам нечего дивиться. Одной из главных причин недовольства и возмущения были также деспотизм и насилия, чинимые сельскими стражниками и урядниками. Недаром граф Витте, предлагавший упразднить их, в комиссии Сольского в своей знаменитой программной речи 4—17 октября 1905 года, решительно ополчился против административного произвола, говоря, что в нём “главное зло”.
   Как бы то ни было, русский крестьянин порвал со своим прошлым, и, так как он всё ещё целиком сидит в средневековье, идёт путём наших средневековых крестьянских союзов, дорогой “бедного Конрада, Жакерии и революционных деятелей” 1789 года. По крайней мере, в последние годы он вступил на этот путь и пойдёт им и снова, ибо не понимает, что единственное его опасение от нужды — в отказе от хищнической трёхпольной системы хозяйства, и требует лишь одного: “Ещё земли! Больше земли!” и производить умеет лишь на большом пространстве. Это и будет боевым кличем грядущей крестьянской войны, которая ближе, чем думают, и которая будет ещё ужаснее, чем русская “жакерия” двенадцать лет тому назад.


Начало конца.

   Под слоем лавы продолжает пылать “вулканический жар горящих голов и гуманных сердец”, о котором некогда говорил князь Горчаков, один из величайших интриганов и столпов александровской эпохи. Вулкан, на котором, отгородясь от своего народа стеной штыков и пулемётов, возседал на троне последний государь из многогрешного дома Романовых, был жив и не погас — о том свидетельствовали многочисленные покушения на сыщиков и представителей режима произвола, особенно усердствовавших

Страница 64

—64—

при подавлении бунтов. Как известно, такое усердие очень ценилось “в высших сферах”.
   Правда, в последние десять лет перед первой русской революцией, конспиративная борьба велась не с анархическим намерением при помощи террора разбить цепи, сковывавшие свободу и права человека, но тем сознательнее выносились и выполнялись приговоры конспиративной боевой организации. Царя решено было временно щадить, хотя его вечно колеблющийся, нащупывающий курс всё более сбивался на основной московский, которого держались Победоносцев, Игнатьев, Трепов, Сипягин, Боголепов, Плеве, опираясь на бюрократию и палачей, на систему управления, которую представители дворянства от 23 губерний, собравшиеся в Москве, в адресе, посланном царю, упрекали в пренебрежении законом, произволе, отсутствии контроля, безответственности и разлагающем влиянии.” Ещё яснее высказалось харьковское земство в своём адресе: “Как истинные верноподданные, принимавшие присягу, мы вынуждены раскрыть глаза Вашему Величеству… Страна страждет не только от ужасов, сколько под игом бюрократии и безправия. Они заливают кровью наше отечество и расшатывают устои трона. Государь! Пока не поздно, отврати бедствие от твоего отечества. 300 лет назад представители народа русского из глубины уважения пришли к великому политическому развитию, избрав себе Государя из дома Романовых. Русский народ ещё велик и могуч. Внемли его голосу, дай ему высказать свою нужду через свободно избранных представителей народа. Не бойся ограничить свою власть созданием законопорядка”.
   Харьковский предводитель дворянства переслал этот адрес царю с сопроводительным письмом, в котором он заявил, что “недовольство образом правления до того возрасло, что самой жизни Государя угрожает опасность”. И немецкие родственники государя, в первую голову император Вильгельм, советовал ему порвать с этой системой, ввести назревшие реформы и переменить курс. Николай, напуганный усилением конспиративной борьбы, пытался прать против рожна, но оказался слабей придворной камарильи и великокняжеской партии. Возглавляемой старым обскурантом Победоносцевым. И бузучастно продолжал править попрежнему, держась той пагубной системы, которая должна была принести ему и династии первую революцию.
   При всей своей безголовости, недоверчивый и в делах формы страшно упрямый Николай II, уверенный, что он всё лучше знает и умеет, был особенно неудачлив в выборе своих министров — Сипягин, Плеве, Боголепов — и назначениях, например, наместником Финляндии старого реакционера генерала Бобрикова. Более неудачного выбора Николай не мог сделать: все эти господа так основательно подорвали престиж монархии в России, что скоро нечего было уже и подрывать, и их по праву можно назвать могильщиками самодержавия Романовых.
   При установившемся неестественном покровительстве русской промышленности, с целью насильственного создания всемирного рынка, ради осуществления одного из панславистских планов всемирного

Страница 65

—65—

господства, в ущерб земельному хозяйству и ослаблению возможностей достигнуть той же цели здоровым, нормальным путём рационального использования собственных несметных земельных богатств, необходимо было, во избежание финансового краха, известное внутреннее оздоровление. Но излюбленная русской бюрократией система управления по типу московского полицейского государства, система абсолютизма и нетерпимости, препятствовала воспитанию работоспособного рабочего сословия, без которого немыслимо успешное развитие промышленности, и с течением времени должно было сильно повредить успехам русской промышленности на мировом рынке. Впоследствии, когда это противоречие сказалось ощутительно, союз представителей русских железнодорожников в записке по рабочему вопросу, подчёркивая тот факт, что нормальные отношения между промышленниками и рабочими возможны лишь при условии изменения системы, требовал: 1) образа правления, основанного на праве, ибо существующее законодательство и применение законов не отвечают нуждам населения, в особенности же нуждам русской промышленности; непременного участия представителей всех классов, как промышленников так и рабочих, в составлении законов; 2) равенства всех перед законом; 3) установленных законом гарантий неприкосновенности личности и жилища; 4) права собрания для рабочих и права прекращать работу, как для отдельных личностей так и для промышленников; 5) законодательной и личной охраны желающих работать, буде они не согласны с провозглашённой забастовкой и не пожелают к ней примкнуть, от нападений забастовщиков, ибо право организовать забастовку не включает обязательства для всех принимать в ней участие; 6) свободы слова и печати; 7) всеобщего обязательного школьного обучения с расширением программы начальных школ. Далее, упрощения формальностей при открытии школ, библиотек, читален и образовательных кружков.
   Ясно, что подобные требования должны были казаться московским обскурантам революционными, ибо они не меньше, чем их предшественники при Александре III, давали себе отчёт в том, что полицейское и промышленное государство — огонь и вода, и что нельзя желать иметь одно, не отказываясь от другого. Харьковская забастовка 1900 года, июльская — 1902 года, крупная забастовка, охватившая весь юг России в 1903 году, могли бы послужить министрам предостережением — не править по-московски и не доводить революционный котёл до кипения. Но и Сипягин, и Боголепов, и Плеве добросовестно старались не доставлять царю и его близким никаких неприятностей, в самые угрожающие моменты делали ему “потёмкинские” донесения, и “маленькими неправдами” поддерживали в нём иллюзии.
   Изобретателем этого метода был Сипягин, затмивший в этом отношении всех своих предшественников, тоже мастеров “затушевать”. В качестве любимца государя и двора, он считал себя в праве скрывать от царя правду, чтобы не портить ему хорошего расположения духа. А чтобы и себе самому не портить аппетита, он отдал приказ губернаторам укрощать голодные бунты под сурдинку,

Страница 66

—66—

не предавая огласке. И в бытность его министром внутренних дел в России не было ни голода, ни мятежей. Подчинённые прозвали его “вторым Потёмкиным”. А народ, трепетавший перед ним “дьяволом административной ссылки”. Этот почётный титул он честно заслужил: при нём сослано без суда и допроса в Сибирь и места не столь отдалённые более 30.000 политически неблагонадёжных. Этот увёртливый, как угорь, придворный, ежедневно жавший царю руку, был истым дьяволом в человеческом образе и с сердцем тигра. Неумолимая жестокость, с которой он преследовал революционеров, вызвала смертный приговор ему, который и был выполнен без пощады.
   Министр народного просвещения Боголепов, разделивший трагически удел Сипягина, был креатурой великого князя Сергея Александровича; по натуре лакей, угодливый и раболепный, выскочка и ренегат, реакционер и обскурант, он задумал толстовскими приёмами привести в разум русское студенчество. Следующая характеристика русского студенчества — цитирую по московской газете от 8 октября 1905 года — выяснить нам роль студенчества в революционном движении:
   “У нас в России луди состоятельные не обнаруживают большой склонности посылать своих детей в русские высшие школы; большая часть студентов рекрутируется из беднейших классов; это по преимуществу сыновья крестьян, ремесленников, мелких торговых служащих, деревенских священников и пр. Лишённые сколько-нибудь серьёзной материальной поддержки извне — если не считать освобождения от платы за лекции, что в России практикуется очень широко, — вся это молодёжь составляет подлинный интеллигентный пролетариат. А, следовательно, вполне естественно, что симпатии русского студента на стороне бедняков и угнетённых, из которых он и сам вышел; он по себе знает, что ученье — свет, что образование несет с собой освобождение, и первым делом спешит сделать причастным этому благу тех, в ком он чувствует родную душу. В борьбе против деспотизма и в революционизировании масс русское студенчество видит благороднейшую свою задачу, которой должны быть подчинены личные цели, т. е. ученье. Правда, бурнопламенность русского студенчества — только признак политической незрелости, ибо своими крайностями, обострением политических и академических вопросов оно льёт воду на мельницу реакции, доставляя ей поводы к вмешательству”.
   Боголепов начал свою пагубную деятельность с того, что он просто-на-просто уволил большое количество профессоров, недостаточно пресмыкавшихся перед ним, и почти всех студентов, политически неблагонадёжных по донесениям его шпионов, или же лично им заподозренных в бытность его деканом и проректором московского университета, исключил, не принимая во внимание их будущего положения и положения их семей, а за малейшее ослушание отдавал студентов в дисциплинарные баталионы. Когда однажды таким образом 183 киевских студента были отданы в жертву Молоху манчжурской бойни, терпенье его жертв истощилось. “Мещанинишка” Карпович, студент из Гомеля, пристрелил его, как

Страница 67

—67—

собаку. Карпович был приговорён к смерти, но царь помиловал его, между тем, как убийцу Сипягина повесили, хотя он был и несовершеннолетний. И здесь сказалась присущая Николаю II двойственность натуры. Враги его, ликовавшие по поводу обоих убийств и приветствовавшие их, как подвиги освобождения, потом корили царя тем, что по его правовой таблице логарифмов, убийца сына полицейского чиновника достоин менее тяжкой кары, чем убийца потомка старого дворянского рода.
   Вячеслав Константинович Плеве, третий в триумвирате этих даже на русский взгляд допотопных министров, получил воспитание в знаменитом “Третьем Отделении”. Из всех троих он был наиболее ретроград, совсем не понимавший, какое логически необходимое воздействие на массы должны были иметь с 1892 года бурно следовавшие один за другим перевороты в хозяйственной жизни страны, такой отсталой в промышленном отношении, как Россия. Таков уже человек был, сросшийся плотью и костями с идеями, которых он был оффициальным выразителем. До того, как он был назначен директором департамента полиции и сделался, в роли товарища министра, правой рукой Сипягина, Плеве целых 13 лет, с 1868—1881 г., был государственным прокурором, через руки которого прошла большая часть процессов нигилистов. Такие вещи оставляют след в человеческой душе, а, если у него и оставалась ещё способность “по человечеству растрогаться”, служба в департаменте полиции убила её окончательно. Московит до мозга костей, он был своим человеком для великого князя Сергея и Победоносцева, у которых он положительно вымаливал назначения на вакантный, чрезвычайно опасный пост министра. А, для пущей верности, дежурил и в передней своего заклятого врага Витте, пользовавшегося в то время доверием царя. Плеве пригласили изложить свою программу в Государственном Совете. То была программа железного кулака и стального сердца. Плеве брался, без диктатуры, без исключительных законов, лишь на основании существующих законов, с помощью сплочённой и хорошо организованной полиции обезпечить царскую власть от всяких покушений. 2 апреля 1902 года, он получил столь желанное назначение и переселился в министерскую квартиру на Фонтанке.
   И Плеве сдержал обещание. Заново организовал полицию, усилил состав, так называемой политической полиции, которой подчинил всю сельскую полицию, урядников и стражников, одним почерком пера превратив их в состоящих на государственной службе; тайную-же полицию реорганизовал так, что затмил всё, бывшее до него. Доносчики Калигулы и Робеспьера, ищейки Фуше и Меттерниха были невинными детьми в сравнении со шпионами и сбирами, которых создал Плеве, чтобы натравить их на народ. К его эпохе подлинно можно было применить слова поэта: “Бывали хуже времена, но не было подлей”. Не было человека, который мог-бы считать себя в безопасности от шпионов Плеве. Стены имели уши, и тюрьмы наполнялись жертвами тайных доносов, от которых не уберечься было даже в кругу своей семьи. Он принимал меры с такой молниеносной быстротой и меткостью, что

Страница 68

—68—

волей-неволей конспираторам приходилось менять ориентацию. Плеве не был диктатором, но умел при помощи целой системы шпионов и доносов, безпримерной в современной истории народов, и полицейской организации, доведённой до такой мощи, какая неведома была его предшественникам, сосредоточить в своих руках такую власть, что фактически он был самодержцем на Руси. Царь был, как воск, в его руках. Плеве изучил его слабости и соответственно воздействовал на него. Следуя испытанному рецепту своего предшественника, он скрывал истину от государя, отгородил его стеной оффициальной лжи от действительности и от его народа и через своих агентов и шпионов заботился о том, чтобы за эту стену не проник кто-нибудь третий.
   При помощи своей системы тайного надзора он постепенно лишил остальных министров всякой инициативы и всякого влияния при дворе. Он не терпел возле себя чужих богов, да, и при своей системе, и не мог терпеть. Борьба, которую он вёл за первенство в коллегии министров, была недолгой, но решительной. За исключением министра финансов С. Ю. Витте, тогда всемогущего, благодаря золотому дождю, его милостью пролившемуся на страну в зияющие пустотой государственные кассы, равно как и в бездонные, как бочки Данаид, карманы некоторых великих князей, за счёт мелких французских и немецких рантье, поддерживаемого золотой мечтой о господстве над миром русской промышленности, того самого Витте, веспасиановскому отсутствию щепетильности которого Россия обязана и знаменитой водочной монополией, весьма доходной для казны, все министры преклонились перед энергией и мощью выскочки и честолюбца Плеве, тем более что притворяться ему опасно. Витте, для лицемерного либерализма которого характерно, что он свалил министра внутренних дел И. Л. Горемыкина, в 1898 году требовавшего расширения прав земств, доказав царю, что это было-бы первым шагом к уничтожению самодержавия, — этот безсовестный, прошедший сквозь огонь и воду “меднолобый лицемер” в политике, пережил полированного насильника Сипягина. Но Плеве был ещё мене его щепетилен, и об его железную волю, не брезгавшую никакими средствами, Витте разбил себе лоб как раз в тот момент, когда он считал своё положение упрочённым. Чтобы сохранить за собой тёпленькое местечко под солнцем, этот “либеральный” министр не только согласился на насилие над Прибалтийским краем и Финляндией, но и на издание реакционнейших законов о евреях; юдофилом и германофилом Витте был лишь тогда, когда ему нужны были немецкие и еврейские деньги. Чтобы всюду сделать необходимым, он одобрял самые тёмные замыслы московских реакционеров и заигрывал с конституционалистами.
   Плеве ни чуточки не верил ему. Хотя он и был обязан Витте благодарностью — тот сам ходатайствовал перед царём о назначении его министром в надежде обрести в новом коллеге преданного союзника в проведении своих честолюбивых планов — теперь он замыслил добиться отставки Виитте, если не хуже. Не без известных оснований он представил Витте в глазах царя

Страница 69

—69—

ответственным за распространение революционного движения в России, так как экономический кризис, начавшийся в 1902 году, выбрасывал на улицу фабричных рабочих и понуждал их к забастовкам. Витте удалось успокоить царя насчёт “великого краха” и одновременно с тем доказать, что система Плеве неминуемо ведёт к революции. Напуганный разоблачениями царь, однако, не смел сделать решительного шага, так как с другой стороны на него влиял великий князь Сергей Александрович, лично вполне сочувствовавший системе Плеве.
   Вражда межу двумя соперниками перешла в войну на ножах. Витте широко пользовался своим секретным фондом, служившим, главным образом, для подкупа иностранной печати, борясь с опасным противником его-же оружием, ибо “золотой ключ отпирает все двери” в России легче, чем где-бы то ни было. Но у Плеве шпионы были зорче и ловче, и ему удалось добыть неопровержимые доказательства, что введённый его противником Витте институт фабричных инспекторов служить революционным целям. Воспользовавшись тем, что ничего не подозревавший Витте уехал в продолжительную служебную командировку, Плеве сумел настроить против него государя, чаявшего, что фабричные инспектора своим влиянием на рабочих будут предотвращать стачки и ставшего вдвойне недоверчивым после забастовок, убедить его, что Витте мирволит революционерам и добиться его отставки. Вернувшись, Витте нашёл у себя на столе указ о назначении его председателем совета министров. С внешней стороны это было повышение, по существу опала, так как место председателя совета министров — декоративная синекура, не связанная ни с каким политическим влиянием. В этом соперничестве двух государственных деятелей дело шло не о торжестве или поражении того или другого честолюбца — это была ожесточённая борьба между двумя мировоззрениями. Плеве был знаменоносцем крупного землевладения и выразителем его реакционных взглядов; Витте-же был защитником русской крупной промышленности и идейным застрельщиком прогресса и идей нового времени. В лагере конституционалистов, где ещё не успели выяснить двойной игры Витте, его после отставки чествовали, как мученика прогресса и жертву своего либерализма. Плеве-же всячески чернили в парижской и лондонской прессе, что, однако, не помешало ему полностью использовать свою победу.
   Отныне он был единственным властелином в стране и не по имени лишь, но и на деле диктатором во всех ведомствах. Особенно налёг он на министерство народного просвещения и иностранных дел, которому он дал в подмогу свою знаменитую тайную заграничную полицию, негласно занимающуюся также и военным шпионажем. Какие директивы он давал здесь, о том можно судить по тем чудовищным приёмам, которые он применял в области внутренней политики.
   Словно глава из тайной истории управления Янинским вилайетом какого-нибудь паши Ибрагима-Али звучит рассказ бывшего московского профессора Рейснера о мерах, которыми Плеве искоренял

Страница 70

—70—

голодовки. “Он придумал отличное средство их уничтожить: изолировал голодающих от всякого общения с внешним миром и приказывал им молчать; драконовскими мерами подавлял крик жалобы умирающих с голоду, а затем всеподданнейше докладывал: “голода нет”.
   Печати велено было молчать; земству воспрещено было оказывать какую либо помощь голодающим; сквозь глухую стену полицейских властей, отгородившую население голодающих местностей от соседних губерний, не проникал ни единый звук; казалось, всюду парит мёртвое безмолвие. Вспыхнули аграрные безпорядки; Плеве и тут не растерялся — нагайкой и штыками он снова водворил молчание”… Профессор Рейснер ручается за достоверность: — “Я лично нашёл подтверждение только последней части этого характерного рассказа; но всё же он, как и многое другое чудовищное, что рассказывают в России об этом государственном деятеле с душою начала, показывает, на какие ужасы считали способным этого апологета насилия, которого не даром ненавидели больше, чем кого либо из представителей романовского режима полицейского самодержавия”.
   И тем не менее, произошло невероятное и самое характерное для психики русского человека. Когда 15 июля 1904 года Плеве был разорван на части бомбой мстителя Сазонова, лучшие круги петербургского общества ликовали и, хотя от покушения пострадали и ни в чём неповинные люди *), громко восхваляли убийцу, как “благодетеля” страны, между тем как народ возмущался и проклинал убийц. “Я своими глазами видел, как люди плакали и громко молились на месте катастрофы, где ещё стояли лужи крови, валялись обломки кареты и вырванные из мостовой камни”, пишет Георг Клейнов. “Я слышал страшные проклятия против “интеллигенции”, которую винили в этом преступлении. Полиция уверяла, будто это финляндцы убили русского министра, но ей не верили”. “Мало ли у нас своих мерзавцев”, сказал благообразный ремесленник, стоявший подле меня. Народ толпами стекается к часовенке близ самого места убийства, чтобы помолиться за душу убитого”. И это тот самый народ, который во время бунтов и погромов ведёт себя жёстче и кровожаднее дикого зверя. Это напоминает психологически интересный поступок террориста Емельянова во время последнего покушения на Александра II. Когда он, поражённый на смерть и брошенный своей свитой безпомощно лежал на снегу, к нему бросилось несколько кадет, возвращавшихся с парада, подняли его, положили в сани и прикрыли шинелью. И вместе с ними бросился на помощь умирающему, как свидетельствует о том хорошо осведомлённый князь Кропоткин, один из террористов, Емельянов, у которого под мышкой была завёрнутая в бумагу бомба, рискуя тем, что его тут же схватят и повесят.
   За полтора месяца до убийства Плеве, произвёдшего колоссальное впечатление и в России, и во всём мире, как первоклассная


   *) У Плеве бомбой оторвало голову; кучер был убит, а с десяток прохожих, в том числе женщины и дети, были ранены, иные тяжело, другие более легко.