Страница 71

—71—

политическая сенсация, 4 июня 1904 года, был убит в Гельсингфорсе, в своём дворце, наместник Финляндии, генерал Бобриков, финская тень плевенской тирании, за безпримерные насилия и произвол в управлении страной, выстрелом “финского Телля”, служащего Сената Шаумана.
   Месяцем позже, в Елизаветополе, пал жертвой нигилистического покушения вице-губернатор Андреев. Эти три убийства, одно вслед за другим, так потрясли царя, что он начал бояться и за свою жизнь, и его трудно было успокоить. На панихиду по убитом Плеве, отслуженную в его казённой квартире на Фонтанке, Николай II приехал со своей семьёй, в скромном мундире пехотного полковника, украшенном только андреевской лентой. Бледный, растерянный, смущённо озираясь и кланяясь на обе стороны, он шёл рядом со своею гордо выступавшею матерью, неуверенной, робкой поступью, словно страдающий боязнью пространства, гибельной сестрой мании преследования. Стоя у гроба, очень горячо молился… Чувствовал ли он, догадывался ли, что смерть этого человека, о спасении души которого он молился, была началом конца и для него?..


Первая Русская Революция.

   Смерть Плеве фактически была началом конца царского самодержавия. Рухнул последний столп и опора минувшего, сваленный катящимся колесом Времени, которое он тщетно силился остановить. Даже великокняжеская партия была настолько раздавлена убийством Плеве, в связи с недобрыми вестями с театра военных действий, что не перечила царю, который снова перешёл к политике обманных уступок и мнимых реформ, вверив поведение их слывшему умеренным — князю Святополку-Мирскому. Князь слыл во всех кругах русского общества честным человеком, рыцарем без страха и упрёка. Он твёрдо вознамерился, не умаляя освещённых законом и преданием прав своего Государя, открыть народу доступ к воздуху и свету и, в противоположность своему мрачному предшественнику, строить самодержавие не на нагайке и полиции, а на народной благодарности и на лояльности интеллигенции, которой он торжественно обещал “доверие монарха”. Он освободил из-под гнёта всё то, что Плеве безжалостно душил: дал известную свободу печати, ограничил власть тайной полиции, возстановил попранные права суда, земств и дворянских обществ, вернул из ссылки и из-заграницы их пострадавших представителей, растворил двери тюрем — словом, пытался исцелить раны, нанесённые прежним режимом. Осыпая общество, буржуазию, промышленную интеллигенцию и дующееся крупное землевладение любезностями, знаками внимания и милости монаршей, стараясь наладить с земством и судом, будя радужные надежды в Польше, Лифляндии и Финляндии, Святополк-Мирский надеялся без коренных реформ осуществить заветную мечту царя и на развалинах мятежного санкюлотизма построить гордое здание самодержавного либерализма.

Страница 72

—72—

   То, к чему стремился Плеве, пуская в ход всю колоссальную мощь полицейского механизма — победы самодержавия над всякого рода идеями переворота — того Святополк-Мирский мнил достигнуть при помощи партий порядка, и это в тот момент, когда российский кратер выбрасывал в самое небо грозный столб пламени и дыма. Витте звали Неккером русской революции. Святополк-Мирский был её Ролланом, споткнувшимся как раз на том, чего он не делал и не мог делать.
   Рождение наследника-цесаревича Алексея 30 апреля 1904 года послужило царю и князю желанным поводом доказать “верным подданным” отечески сердечную заботу о них Царя-Батюшки рядом крупных милостей. Одновременно с указом об амнистии были изданы указы об отмене телесного наказания и прощено много недоимок, что в первую голову шло на пользу недовольному крестьянству и должно было привести его обратно в отеческое лоно Царя-Батюшки. Но мелкая буржуазия, низшие ряды служащих в казённых и городских учреждениях, рабочие всех категорий, студенчество, евреи, за исключением еврейских финансистов, которых ласкали, анархически настроенный, всегда готовый к бунту городской пролетариат, батраки и все безземельные крестьяне — словом, все склонные “бунтовать” элементы населения остались ни при чём. Они были признаны недостойными “доверия” и “высокого попечения” Царя и Самодержца всея Руси и очутились в опале у нового правительства, которое хотело править при помощи пряников и кнута. Отделив верных от неверных и мало надёжных, овец от козлищ, Святополк-Мирский чаял тем возстановить порядок. Но его политика мелких подачек опоздала: зараза была слишком распространена, доверие всех кругов общества к правительству, не сумевшему уберечь страну от позорных неудач на Востоке, слишком подорвано. Разбушевавшееся море требовало жертвы.
   Со всех сторон князю твердили, что самодержавие отжило свой век, и теперь уже не время прибегать к политике мелких уступок. Со всех сторон протягиваемая рука встречала весьма не двусмысленный отказ, и Святополк-Мирский с ужасом убеждался, что весь народ — дворянство, как и мужик, крупные помещики, как и рабочие, земства и города — уже не мальчики, играющие в революцию, а зрелые, сознательные люди — все, как один человек, требуют основательных гарантий против заносчивости бюрократии, против владычества кнута и полицейского произвола, против “заразы сверху” — иными словами, требуют конституции, конституционных гарантий и контроля над административной частью, финансами и внешней политикой страны. Князь был достаточно умён, чтобы не обманывать себя иллюзиями и понять, что в освободительном движении назревает крупный и грозный перелом. Будучи любимцем царицы-матери, протекции которой он был обязан своим высоким назначением и которую высоко ценил, не без основания считая её единственным в России “государственным человеком” и вдобавок зная, что старая царица имеет влияние на великокняжескую партию, он поделился с ней своими опасениями. Мария Фёдоровна, на которую привыкли валить ответственность за все грехи

Страница 73

—73—

Победоносцева, хотя, например, его польской и финской политики она весьма не одобряла, поняла, что настал момент пойти навстречу революции и одобрила замысел князя — из представителей земств, дворянских обществ, магистратуры и купечества созвать род новейшего “Земского Собора”, всероссийского собрания, с совещательным и отчасти решающим голосом. Когда царь убедился, что этот план не угрожает ограничением самодержавия — единственная его забота! — он повелел передать проект Мирского на обсуждение в Совете министров, в котором должны были принять участие и бывшие министры. Так называемый “либерал” Витте вновь выразил те же сомнения, как и в 1898 году, когда предложено было ввести земство во всех губерниях. Победоносцев заявил торжественно, что “православная религия, по Писанию, признаёт лишь самодержавную власть; всякое же конституционное правительство “против Писания”. О том, что первый царь из династии Романовых Михаил был избран в цари Земским Собором 1613 года, а последний царь, оперевшись на Земский Собор 1904 года, мог бы укрепить свой пошатнувшийся трон, никто из них не вспомнил. План Святополк-Мирского провалился, заседанье Совета министров закрылось. Слово получила улица.
   Революция была уже в ходу.
   Она давно уже надвигалась, хотя не была организована и не носила прямого облика революции. Ибо то, что в течение многих месяцев гнало мужиков из дому и от плуга, уже не могло быть отнесено в категорию обычных аграрных безпорядков: организованная или нет то была революция — возстания против насильственного обеднения, вызванного обилием всякого рода податей, прижимком кулаков и лихоимцев-помещиков, вынужденной продажей хлеба, которым и самим впору было лишь прокормиться, и отдачей своих детей на фабрику, за грошовую плату, на службу промышленности, поощряемой правительством за счёт крестьян.
   Так называемая “профессиональная интеллигенция”, организованная в русскую соц.-демократическую партию с её польским, латышским, литовским, финским, армянским и еврейским придатками, группа “освобожденцев”, возглавляемых П. Струве, партия социалистов-революционеров, большевики, радикальное крыло русских социалистов, позднее возникшая рабочая группа, или трудовики — вся эта профессиональная интеллигенция, как и правительство, была захвачена революцией врасплох. Она организовала забастовки, а не революцию, — если не считать деятельной работы социалистов-революционеров, которых “боевая организация” была преемницей и прямой наследницей старо-нигилистического Исполнительного Комитета. А забастовки, как бы они не были широки и импозантны, стране, где ещё не преодолено натуральное хозяйство, могут быть только демонстрацией, но не революционизировать народ. По крайней мере, так это бывает при нормальных условиях, и ещё вопрос, не осталась бы русская революция “переворотом на бумаге” без поражений, понесённых Россией в русско-японской войне, и без крестьянских бунтов, несмотря на вздорожание жизни и вызванную ею грандиозную забастовку 1905 года. Мартовская революция 1907 года

Страница 74

—74—

была импровизацией Гос. Думы; революция 1905 года, так сказать, сама себя импровизировала и развивалась самопроизвольно. Потому то она и витала так “в звёздном пространстве”.
   Во время русско-японской войны, умножившей всякие злоупотребления и бедствия в стране, от которых население страдало не меньше, чем перед великою французской революцией в королевстве “мосье Дефицита”, революция буквально висела в воздухе. То, что говорит Пётр Крапоткин в своей талантливой книге о французской революции (изд. Теод. Тома в Лейпциге) *), слово в слово может быть применено к положению России в 1905 году: “Народ стонал под бременем налогов, которые правительство взимало авансом, процентов, которые в России выплачиваются помещику в виде кабального труда, десятины, взимаемой духовенством… Во многих местах всё население поголовно было обречено жить подаянием… Голод в деревнях стал хроническим явлением; после недолгой передышки он снова возвращался и опустошал целые провинции… Одновременно с тем в городах из года в год возрастало число бедняков. То и дело не хватало хлеба, и, так как муниципалитеты были не в состоянии снабдить рынки продуктами в достаточном количестве, голодные бунты, в результате которых всегда оказывались убитые и раненые, стали обычным явлением в государстве… С другой стороны, утончённая аристократия в безудержной, безумной роскоши проматывала колоссальнейшие состояния”. Совершенно то же, что и в России. Не даром знаменитый старик Салтыков жаловался: “Почему в стране царит такое глубокое невежество? Почему мужики никогда, или почти никогда не ест убоины и масла и, вообще, животной пищи? Как могло случится, что вы редко встретите мужика, который знает, что такое постель? Почему в каждом движении и шаге мужика чувствуется какой-то фатализм и совершенно не чувствуется сознательности? Почему, одним словом, наши мужики родятся на свет, как насекомые, и мрут, как мухи летом?”.
   Почему? А потому! Потому, что, как говорит Чаадаев, в крови у мужика сидит что-то и мешает истинному прогрессу. Потому, что самодержавие и общественная православная церковь держат его в глубоком невежестве. Потому, что эмансипация дала ему лишь номинальную свободу, а затем, сперва “мир”, а потом преждевременная и слишком поспешная замена натурального хозяйства денежным, золотою валютою, невыгодные торговые договоры и прочие мероприятия правительства всё время препятствовали свободной самодеятельности личности, которая одна ведёт к повышению чувства долга и сознания своей ответственности. Потому, что мужик был и остался рабом, и живется ему сейчас не многим лучше, чем 55 лет тому назад. Как и тогда, он спит на голой земле, и если ему не грозит продажа другому помещику, то пожалуй ещё худшее: голодовки, розги и ссылка в Сибирь по приговору “мира”; мироед душит его за горло и расправляется с его женой и дочерьми не лучше, чем в старые времена боярин. И, чтобы забыться, он идёт в кабак, где всегда есть хорошая компания. На людях и смерть красна. И тут к нему подходит искуситель,


   *) Кропоткин П.А. Великая французская революция 1789-1793

Страница 75

—75—

который вырывает у него из сердца образ Царя-Батюшки; смысл слов ему не ясен, но самые слова приятны, льстят ему, и он охотно слушает даже врагов своей религии. Сегодня — это человек, утративший надежду, доведённый до отчаяния, завтра — он станет диким зверем.
   Справиться с этим массовым оскудением можно было лишь одним средством: коренным изменением системы. Земства, дворянские собрания, представители крупной промышленности и иные продолжали требовать конституции — удовлетворение этого требования правительство 2 декабря признало невозможным. Но, чтобы подсластить пилюлю, был издан указ, расширяющий права общинного самоуправления, права крестьян и, кроме того, введено государственное страхование рабочих.
   Меры эти не оказали желаемого действия, ибо почти тотчас-же вслед затем было опубликовано, что “всякие шествия, народные демонстрации и скопища” будут подавляться “по всей строгости закона”. Одновременно с тем были предприняты карательные меры против петербургского и московского городских самоуправлений, постановивших требовать: “ограждения личности от административного произвола; отмены исключительных законов; обезпечения свободы печати, слова, собраний и союзов; проведения в жизнь всех этих принципов на незыблемой и прочной основе, которая должна быть установлена свободно избранными представителями”. С своей стороны, правительство организовало контр-демонстрации. Так, 29 января 1911 года министр внутренних дел Булыгин вручил царю адрес, в котором говорилось, что “в виду нападок на историческую форму правления в России, исходящих от людей, попирающих священнейшие исторические принципы, они спешат заверить возлюбленного монарха, что в момент опасности вся православная Русь подымется в защиту всероссийской, единой и неделимой самодержавной власти, драгоценнейшего наследства России и основы её могущества и благоденствия”. Множество последовавших затем обысков и карательных мер доказывали, что правительство приняло брошенный ему вызов и намерено вести борьбу, не разбирая средств.
   Теперь в эту борьбу вмешались и рабочие. В Баку была провозглашена всеобщая забастовка, а в Одессе постановлено организовать публичное выступление пролетариата на 19 февраля 1905 года. Случай ускорил его. На Путиловском заводе было уволено несколько рабочих, по требованию градоначальника, за принадлежность к социал-демократической партии.
   Представители социалистических партий. Собравшись 26 декабря, приняли резолюцию: требовать от заводского управления, чтобы оно приняло обратно на службу уволенных рабочих, градоначальнику же дать знать, чтобы он принял меры к предотвращению подобных случаев. И, одновременно с тем, уведомить правительство, что “если требования эти будут оставлены без внимания, Союз не отвечает за дальнейшее спокойствие петербургских рабочих”. Чтобы поддержать эту резолюцию, 6-го января все петербургские рабочие забастовали.

Страница 76

—76—

   Но тут произошло нечто непостижимое. Во главе движения стало зубатовское “Петербургское общество фабричных рабочих”. Общество это было основано полицией и финансировалось ею-же; стоявший во главе его священник Георгий Гапон, как впоследствии сам вынужден был сознаться, состоял на жаловании у тайной полиции. Чтобы затушевать это достопримечательное и роковое участие полиции в выступлении рабочих и сохранить за первой революцией славу, что она была “революцией организованного пролетариата”, русский социалист А. Череванин свидетельствует, что активное содействие полиции обществу фабричных рабочих было благожелательным. Для меня лично вне сомнений, что Гапон был тайным агентом русской полиции и замаскированным провокатором, получавшим от своего начальства инструкции и деньги за услуги. Кроме того, доказано, что Гапон за 40,000 рублей продал Витте планы и тайные инструкции революционного движения. За это он был приговорён к смерти боевой организацией и под чужим именем бежал. Однако-же весной 1906 года был заманен в ловушку и повешен, во исполнение приговора. И, хотя русские социалисты, — чтобы не думали, что они захвачены в расплох русской революцией, как оно в действительности и было, — утверждают теперь, будто Гапон с самого начала обманывал полицию и эксплоатировал свою службу в охранке в интересах пролетариата, доказать этого они не могут. Невольно напрашивается подозрение, что Гапон по наущению полиции инсценировал “красное воскресенье” и это подозренье переходит в уверенность, когда припоминаешь деятельное участие полиции в большинстве погромов. С этой точки зрения составленный Гапоном манифест, ставший прославленным историческим документом, который Рейснер считает “гениальным продуктом русского мышления”, являет собой образец гнуснейшего и наглейшего лицемерия, достойный быть поставленным на ряду с новейшими государственными актами английского и американского правительств.
   Гапон оповестил всех, что он самолично в рясе и с крестом в руках пойдёт во главе петербургских рабочих, их жён и детей к Зимнему дворцу и вручит государю этот манифест в воскресенье 9-го января. Вследствие этого к Зимнему дворцу и на Васильевский остров двинуты были гвардейские уланы из Петергофа, во дворе спрятаны орудия, и дворцовая площадь занята войсками и полицейскими отрядами. Командование взял на себя сам великий князь Владимир. Когда появилась процессия со священником во главе, Гапону объявили, что Государь не принимает его, отказывается принять и петицию. Толпе предложено было вернуться вспять и одновременно отдан приказ войскам разогнать скопище. На Троицком мосту, на Невском и на других улицах, ведущих к Зимнему дворцу, казаки сперва разгоняли народ нагайками и палашами, что имело последствием лишь лёгкие ранения. Последние ряды рабочих опустились на колени и стали умолять казаков свести их к царю. “Ведь мы не против царя идём — мы только хотим сказать ему, Батюшке, всю правду. Будь милостив, проведи нас к царю”. Но и мольбы не действовали. Тогда дали приказ открыть

Страница 77

—77—

огонь. Это была настоящая кровавая баня. По оффициальным данным полиции, у Нарвской заставы было убито 300 человек и 500 ранено; у Московской заставы было убито 500 человек и ранено 700. В Василеостровской части убито 200 человек и 500 ранено. В числе убитых и раненых немало было женщин и детей.
   Столица дрогнула от единодушных криков возмущения этим ненужным кровопролитием. На другой день, в знак траура, все магазины были закрыты; интеллигенция собирала деньги на помощь семьям пострадавших и на пропаганду среди рабочих. На этот “новый вызов” царь ответил тем, что 12 января назначил генерал-губернатором Петербурга и Петербургской губернии известного своей жестокостью Дмитрия Фёдоровича Трепова, бывшего московского полицмейстера, которого пришлось сместить за его слишком уже тиранические приёмы. Это было как-бы санкционированием свыше петербургской “кровавой бани”. Граф Лев Толстой возлагает ответственность за 9-ое января на виновников войны с Японией. Но, ведь, это всё те же господа, которые организовывали и погромы: Победоносцев и К-о. Царь в этой войне неповинен, как мне хотелось бы установить это здесь. Ещё накануне отъезда японского посла он решительно заявил одному лицу, занимавшему высокий военный пост: “Войны не будет”. Притом же Япония, которую тогда поддерживала Англия, и не хотела мира, разве белый царь добровольно отдаст властителю “страны Восходящего Солнца” Корею и Порт-Артур, т. е. ради прекрасных глаз микадо совершит над собой политическое харакири?
   Двусмысленность поведения петербургской полиции выяснится и из доклада комиссии, которой общим собранием петербургских юристов поручено было разследовать причины и детали катастрофы. Показания свидетелей и документы неопровержимо устанавливают, что власти давно знали о движении среди петербургских рабочих и не ставили ему никаких преград. В докладе говорится: “Полиция нигде не объявляла возникшего движения противозаконным и не разгоняла рабочих собраний ни в течение последних трёх дней перед 9 января, ни в самый день 9-го. Текст всеподданешего прошения был накануне вручен министру внутренних дел вместе с извещением священника Г. Гапона о замышляемом шествии к Зимнему дворцу… Вследствие чего в шествии приняли участия многие женщины, девушки и дети; семейные рабочие брали с собой сыновей и дочерей (показания свидетелей). Настроение было у всех торжественное “благоговейное”… Перед выходом в II отделах был отслужен молебен, на котором все хором пели “Отче наш” и “Спаси, Господи, люди Твоя”. Шли “с ясной душой и чистыми намерениями”, в надежде увидать царя, и — как выразился один из участников шествия — “как дети, на груди отца выплакать своё горе”. На основании Дальнейших свидетельских показаний, доклад устанавливает, что полиция не препятствовала образованию отдельных частей процессии и поведением своим внушала убеждение, что власти ничего не имеют против выступления рабочих. А, между тем, сотни людей поплатились за него жизнью и здоровьем. Избиения рабочих в последующие

Страница 78

—78—

дни также детально установлены свидетельскими показаниями. Заключительная 5-я глава доклада посвящена вопросу об юридической ответственности. Ссылками на отдельные статьи закона установлено, что, как полиция, так и военные власти при разгоне толпы совершенно не соблюдали установленных на Руси законов о собраниях и скопищ. Этот документ — правительство воспретило его печатание и не сочло необходимым опровергнуть содержавшиеся в нём довольно недвусмысленные обвинения — выясняет, что полиция, с ведома священника Гапона или без него, использовала свои отношения с ним, чтобы провоцировать события 9-го января, с ведома или без ведома высшего своего начальства, и безобидную невооружённую массу рабочих демонстрантов предать убийственному огню пулемётов. В особом приложении, посвящённом русской полиции, мы приведём позднее косвенные доказательства этому на первый взгляд чудовищному обвинению.
   После “красного воскресенья” пламя ненависти, бившей из русского вулкана, вспыхнуло ярким заревом на небе, и горячая лава злобы потоком разлилась по русской земле. Революционное движение началось и в городах, и впервые пролетариат пустил в ход самое страшное своё оружие. В то время, как социал-демократы проповедовали всеобщую и массовую забастовку, боевая организация готовила террор против столпов престола и вооружённое возстание масс против династии. И если бы подготовка эта была начата раньше, и движение было более объединено, волны озлобления и мести тогда уже затопили бы грешную династию.
   Как-бы то ни было, в сравнительно короткий срок забастовало около миллиона рабочих, которые, если не считать горных копей и десяти главных железнодорожных путей, распределялись между 22 городами. Факт — небывалый в летописях забастовочного движения. Импозантности его соответствовал и успех, по крайней мере, в первое время, когда пролетариат в его борьбе, из ненависти к господствующему режиму, поддерживала и либеральная буржуазия. Эта грандиозная стачка была, несомненно, проявлением воли народа, грозного своей солидарностью и сплочённостью, тогда как самодержавие изо дня в день расшатывалось печатными вестями, приходившими с Востока и поддерживавшими волю к революции не только в рабочих кругах, но и в среде буржуазной оппозиции.
   К забастовке рабочих повсюду присоединялись служащие в различных учреждениях и даже чиновники, состоявшие на государственной службе. Бастовали во многих городах аптекари, приказчики, банковские служащие, писцы, барышни-машинистки и кондуктора железных дорог. Во многих городах бастовала прислуга; был даже случай, что забастовали полицейские в участке. Ремесленники не отставали от рабочих: пекаря, сапожники, портные, мясники и пр. — всех увлёк за собой пролетарский поток.
   Рассказывают даже, что в “весёлых домах” бастовали злополучные “жертвы общественного темперамента”.
   На одной конференции врачей Московской губернии было вынесено

Страница 79

—79—

и доведено до сведения московского земства следующее характерное постановление:
   “Мы объявляем себя солидарными с требованиями, предъявленными 9-готянваря петербургскими рабочими, и выражаем глубокое сочувствие жертвам, кровь которых лилась на петербургских улицах. Мы возмущены образом действий бюрократии, которая стремится насильно подавить все попытки общества добиться политической свободы. Мы не можем оставить население Москвы без медицинской помощи и потому не прекращаем нашей практики, но мы считаем долгом присоединиться к освободительному движению и всеми нашими силами поддерживаем борцов за свободу. Крупные ассигновки земств на армию и флот и на медицинскую помощь обоим только укрепляют воинственное настроение, ведут к ещё большему обнищанию и без того разорённой страны и оттягивают удовлетворение самых неотложных нужд её. А потому войну надо по возможности скорее кончить. Мы высказываем пожелание, чтобы земства не давали больше денег на посылку врачебных отрядов и лекарств на Дальний Восток и чтобы тем положена была основа энергичной оппозиции земств войне, которая чужда интересам русского народа и может повредить ему”.
   В Польше возникла даже школьная забастовка, напоминавшая студенческие, но принявшая столь широкие размеры, что в мае ею захвачены были — случай, не имеющий прецендента — все мужские и женские гимназии. Попечитель Варшавского учебного округа отдал приказ — открыть все школы 23 мая; те же ученики и ученицы, которые в этот день не явятся на занятия без уважительной причины, будут исключены без права принятия их потом в какое бы то ни было учебное заведение в целой империи. Заинтересованные родители устроили грандиозный митинг. Собравшиеся 1,500 отцов семейств вынесли резолюцию: в текущем школьном году детей своих больше в школу не посылать. Университеты и высшие учебные заведения ещё и до того были закрыты.
   Всего чувствительней поражали правительство забастовки железнодорожников. Они приняли такие колоссальные размеры, что оказались самым действительным оружием в борьбе с самодержавием. На железнодорожных путях, тянущихся на тысячи вёрст, всякое движение прекратилось. Товарный транспорт, пассажирское движение, работы в депо и в мастерских — всё стало; почта и телеграф не работали. Торговля тоже стала. Казна и промышленность несли многомиллионные убытки. Правительство не в состоянии было даже вызвать войска для водворения порядка. От Балтики и до Урала, от Москвы до Кавказа по железным дорогам не было движения. Всё железнодорожное хозяйство было парализовано. Уплотнение отдельных разрозненных стачек в общую массовую забастовку таких размеров было на деле безкровной революцией, более всего опасной для правительства, ибо она угрожала ещё сильнее подорвать доверие заграницы к русскому государственному кредиту, чем это уже сделали “япошки”. Пулемётами можно возстановить спокойствие и тишину на улицах, но доверия ими не вернёшь.
   Рука об руку с революционным забастовочным движением,

Страница 80

—80—

которое являлось в истории революции новым и грозным орудием борьбы и потому сосредотачивало на себе внимание всех социал-политиков и национал-экономистов, боевая организация до крайности озлобленной партии социалистов-революционеров дала ряд террористических актов, ужасавших человечество и повергавших в смертельный трепет всех чувствовавших за собой вину. Нижеследующая сводка важнейших покушений покажет, с каким убийственным ожесточением велась эта борьба подпольной Руси с не менее безпощадно-жестоким белым террором.
   Первой жертвой её пал великий князь Сергей, дядя государя, тиран и глава великокняжеской партии. Искупительной жертвой за 9-ое января избрали его, а не брата его, Владимира, ибо ему приписывали большую долю вины, и у всех ещё были свежи в памяти московские разстрелы, совершённые по его приказу. 4 — 17 февраля была брошена бомба под его карету — карета, лошади и сам великий князь были разорваны на части.
   В Седлеце 10 — 23 марта неизвестный бросил бомбу в полицмейстера и тяжело ранил его. В этом имели место кровопролитные еврейские погромы. В Баку убит был, также бомбой, известный губернатор князь Накашидзе, постыдно допустивший и даже поощрявший сам кровавую резню армян.
   13 — 26 марта вечером в Варшаве, на улице Новый Свет, была брошена бомба под карету полицмейстера Нолькена. Он был опасно ранен. При почти одновременном с этим нападении бомбистом на полицейский участок было ранено четверо полицейских и двое частных лиц. Ранен и арестован был и сам бомбометатель. Товарищ его спасся бегством и на бегу ранил ещё одного из полицейских.
   По сведениям “Биржевых Ведомств”, за апрель и май месяцы учинено было до 116 покушений на различных начальствующих лиц. И лишь 12 были неудачными, не дали результатов. 42 человека было убито на месте, 62 — более или менее тяжело ранены. Из частных лиц пострадали при покушениях в Варшаве 22 человека и в Баку трое. Среди лиц, в которых учинены были покушения, насчитываются 2 губернатора, 4 полицмейстера, 2 жандармских офицера, 21 городовой и 8 жандармов.
   Во время приёма прошения у московского градоначальника графа Шувалова 30 июня один из просителей трижды выстрелил в графа и одной из пуль убил его. Убийца оказался беглым политическим преступником, за поимку которого Шувалов тщетно сулил высокую награду. В то время, как полиция разыскивала его по всему городу, он преспокойно явился на приём к градоначальнику и умертвил его. Убийца Шувалова, бывший учитель, петербуржец, на допросе заявил, что он принадлежит к боевой организации партии социалистов-революционеров и что имя Шувалова стояло в списке приговорённых к смерти.
   6 — 19 июня, в 3 часа пополудни, когда помощник финляндского генерала губернатора, тайный советник Дейтрих вышел из здания Сената, неизвестный человек бросил в него бомбу и ранил его в руку, в спину и обе ноги. Убийца бросился бежать