Страница 81

—81—

за ним гнались морские кадеты, но не поймали его. В Красноярске (Сибири) 29 сентября был убит шестью выстрелами возвращавшийся из театра со своим семейством полицмейстер фон-Эйдман. 29 Октября в Могилёве стреляла из револьвера в губернатора Клингенберга жена члена управы Черская и ранила его в живот и в руку. Толпа в 300 вооружённых человек ворвалась в дом начальника охранного отделения и убила его. Около 1,000 вооружённых людей атаковали полицейские участки, но были отбиты с тяжкими потерями.
   В Саратове 25-го ноября — я уже упоминал об этом — был убит бывший военный министр, генерал Сахаров, прибывший туда для разследования дела о крестьянских бунтах в Саратовской губернии, у себя на квартире членом боевой организации соц.-революционеров, переодетым женщиной. Арестованный убийца заявил, что он мстил за насилия Сахарова над крестьянами.
   Теперь в списке приговорённых стояло и имя Николая II, ведшего в Царском ту-же замкнутую жизнь, что и его отец, и притом на первом месте. Неоднократно предпринимались покушения и на него, но все они разбивались о бдительность дворцовой стражи. Так, например, в апреле сообщалось, что в Царском, во дворце, арестован человек в мундире офицера казачьих войск, злоумышлявший против жизни Государя. Офицеры дворцовой стражи заметили в его поведении что-то подозрительное и увидали, что на нём вместо казачьей сабли — шашка пехотного офицера. Подозрительного казака арестовали и нашли на нём пакет с двумя бомбами. Наряжено было следствие, в результате которого арестованы были за пособничество покушавшемуся и соучастие двенадцать агентов тайной полиции.
   Политическое убийство, борьба насилием с отдельными представителями бюрократического произвола, от последнего городового до самого царя, этот старый “террористический метод», к которому снова прибегли сторонники крайних течений, возымел своё действие и, несомненно, сыграл крупную роль в успехе забастовки, приведшей к манифесту 17 октября. Тот факт, что царь, под давлением необходимости, если не по собственному желанию, пошёл навстречу справедливым требованиям всего русского общества и

Страница 82

—82—

дал так называемую конституцию, безспорно, в значительной степени объясняется возрождением испытанного метода — террора. Правда, с точки зрения западно-европейского парламентаризма, конституция была жалкая и дутая, разчитанная на то, чтобы пустить пыль в глаза “загранице” ещё больше, чем собственным подданным, но, всё же, это был успех тем более, что непосредственно вслед затем царь удовлетворил ещё два желания народа: 21 октября подписал указ об амнистии и дал разрешение графу Витте значительно смягчить строгость цензуры. 27 октября был, наконец, уволен ненавистный сын “петербургского башибузука”, товарищ министра внутренних дел и полномочный министр полиции, Д. Ф. Трепов, прославившийся своим знаменитым приказом войскам, усмирявшим безпорядки: холостыми зарядами не стрелять и патронов не жалеть. Ушёл в отставку и Победоносцев, старый обскурант, не вынесший духа нового времени — всё это были признаки того, что новые свободы дарованы были не только на бумаге. Но там, где задет фанатизм, русский не знает чувства меры. Вместо того, чтобы удовлетвориться уже достигнутым и стремиться лишь к достижимому — в политике, как известно, самое благоразумное — крайние элементы: революционный Совет рабочих депутатов и анархистский Крестьянский Союз объявили бойкот Государственной думе и всех, кто примет участие в выборах в неё, изменниками делу народа. Одновременно с тем эти крайние элементы — это была главная их ошибка, погубившая весь успех движения, — вступили в борьбу с прежними своими союзниками: либеральной буржуазией и земствами, добивавшимися конституционной монархии, поставить целью своей революции социал-демократическую республику, государство будущего, и провозгласив 8-ми часовой рабочий день. С давнишних пор главной ошибкой вождей социал-демократии в этой отчаянной борьбе за конституцию и право было то, что они не считались со своими союзниками и простирали свои требования и цели дальше, чем того требовали насущные интересы момента. Социальная республики и восьмичасовой рабочий день показались интеллигенции, пожалуй, даже большим злом, чем деспотия, умеряемая Государственной Думой, и, когда Исполнительный Комитет из представителей пролетариата, большевиков и меньшевиков, избранный советами рабочих депутатов городов: Петербурга, Москвы, Одессы, Киева, Ростова и Екатеринослава провозгласил “вооружённое возстание” для завоевания восьмичасового рабочего дня, интеллигенция отступила. Хрусталёв, вождь нового движения, сильно переоценивая свои силы, весьма недостаточные, и недооценивая силы своих противников, 29 октября провозгласил введение явочным порядком восьмичасового рабочего дня. Ещё раз поделили между собою шкуру не убитого медведя. Такой указ мог бы издать с успех лишь человек, располагавший неограниченной властью. А таким человеком в тот момент в России был, всё же, пока ещё Николай II, а не Хрусталёв.
   Новое движение с самого начала было обречено на неудачу. Всё было против него. Крупные забастовки последних месяцев опустошили кассы рабочих союзов и подорвали силу сопротивления

Страница 83

—83—

отдельных личностей. Вооружённое возстание разчитывали провести одновременно с общей забастовкой. Исполнительный Комитет намеревался после первого же успеха арестовать Витте, овладеть достаточным числом скорострельных орудий, поднять мятеж в войсках, назначить временное правительство и свергнуть Николая II. Но успеха не было и быть не могло, ибо легкомысленные чаяния вождей движения, честных мечтателей, но плохих музыкантов, не могли осуществиться. Крестьяне не только не повиновались распоряжениям отнюдь не пользовавшегося крупным влиянием и незначительного по количеству членов Крестьянского Союза, но и шли против социальной революции, устраивая еврейские погромы. Не оправдались и большие ожидания, возлагавшиеся на массовую забастовку: в Петербурге 8 декабря бастовало 104,597 человек, а через 10 дней, 18 декабря, уже всего лишь 3280. Даже и наибольшие фанатики массовой стачки, железнодорожники, отчаялись в успехе вооружённого возстания, которое, в конце концов, выродилось в злую и мелкую войну из-за угла.
   Тем свирепей, с тем более зверской жестокостью велась эта война, в которой просто-напросто убивали людей направо и налево. Правительственные войска и отряды городовых расправлялись с мятежниками ещё безпощаднее, чем в 1871 году “версальцы” с коммунарами. Но и революционеры, с своей стороны, совершали подвиги, не уступавшие жестокостям парижских петролейщиц. Не довольствовались тем, что стражника, городового или часового убивали сзади, из-за угла; случалось, что у человека, ещё при жизни, вырезывали из тела куски мяса. Следующая газетная корреспонденция из Томска от 19 ноября живописует всю жестокость этой гражданской войны:
   ”В группу верных правительству манифестантов было произведено из группы зрителей несколько выстрелов. При первых выстрелах процессия дрогнула и остановилась: затем всею толпой обрушилась на стрелявших. Началось безпощадное избиение всех находившихся на месте, с которого раздались выстрелы. Нападавшие обратились в бегство. Значительная часть бегущих, около 500 человек, в том числе много женщин и детей, укрылась в большом трёхэтажном здании, где помещалось управление железной дороги (с 228 окнами), а также в театр, у которого общий двор с двором правления. Преследователи окружили оба здания и требовали, чтобы беглецы вышли к ним на расправу. Из этих последних некоторые ответили выстрелами. Ни полиция, ни войска во время не подоспели. Однако-же, в казармах уже выстраивали солдат и раздавали им патроны. Вскоре на месте безпорядков появилась казачья сотня и рота солдат, окруживших угрожаемые здания. Но манифестанты не унимались; разъярённая толпа их проникла внутрь обоих зданий и принялась обливать всё керосином и поджигать, чтобы принудить сдаться людей, нашедших там убежище. Здесь ужас достиг апогея. Пламя охватило с неудержимой силой и здание театра и железнодорожное управление, и на глазах десятитысячной толпы народа, сбежавшегося со всех концов города, сгорели люди, укрывшиеся там. По словам очевидцев, по

Страница 84

—84—

мере того, как огонь охватывал этаж за этажом, осаждённые поднимались всё выше, наконец вылезли на крышу и оттуда стреляли в осаждающих, чтобы, по крайней мере, дороже продать свою жизнь. Многие выбрасывались из окон, спускались по водосточным трубам, ища спасения. Но манифестанты ловили беглецов и убивали их… Приехали пожарные, но разъярённая толпа не дала им тушить пожар. Царила полная анархия. Манифестанты были безпощадны. Ненависть их обрушилась и на здание железнодорожного управления, так как железнодорожники всегда стояли во главе всякого движения. В 11 часов вечера, когда крыша с треском обрушилась, озверелая толпа заревела “ура”, отступила назад и тут только начала расходиться, уже не мешая пожарным тушить догоравшие развалины”.
   Курляндский городок Тукум, как сообщают несколько дней спустя из Риги, в течение 24 часов находился во власти революционеров. 19 солдат, укрывшиеся в одном из домов, были сожжены, много других убито. Город был отвоёван обратно драгунами и артиллерией, при чём войска загнали в один дом революционеров и, в отместку, сожгли их в свою очередь. Остальные сдались на милость победителя. Трупы убитых драгун оказались жестоко изуродованными. Одному подполковнику отсекли голову; у других отрубали носы и уши. Солдат сперва обезоруживали, а затем убивали дубинами, ножами, топорами.
   В Харькове 16 декабря произошёл следующий эпизод, весьма характерный для повсеместного ожесточения: на рыночной площади стояла группа казаков, в ожидании приказаний. К ним подошёл маленький мальчик. Казаки, вообще, не допускали к себе ни единой живой души, но мальчику дали подойти близко. А Мальчик, подойдя, остановился и швырнул в казаков бомбу, действие которой было ужасно. Земля была усеяна клочьями тел разорванных в куски людей и лошадей, залита потоками крови. Мальчик исчез безследно”.
   Руководители “вооружённого возстания » — Совет рабочих депутатов, центральный комитет социал-демократической рабочей партии, Ц. К. партии социалистов-революционеров и Исполнительный Комитет, в виду известного им настроения в войсках, ждали, что, как только будет провозглашена открытая борьба против правительства, войска начнут переходить на их сторону, батальон за батальоном с развёрнутыми знамёнами. Впрочем, того-же ждали и более серьёзные люди в Петербурге, ибо не раз на собраниях казачьи и драгунские офицеры и рядовые решительно заявляли, что армия вся прейдёт на сторону возставших, как только начнётся вооружённое возстание. В этом мнении укрепила всех и следующая революция, вынесенная на митинг гвардейских офицеров и унтер-офицеров на Большой-Охте, при обсуждении вопроса о проектируемой военной диктатуре.
   “Мы, граждане военные, заявляем, хотя мы и не принадлежим ни к какой партии, что военная диктатура нигде в России введена быть не может, ибо военная диктатура идёт в разрез с свободами. Обещанными манифестом 17-го октября. Стоя на почве манифеста

Страница 85

—85—

17-го октября, мы заявляем, что манифест не может игнорировать и нас, военных, как замкнутую обособленную касту. И мы решили всеми средствами и мерами бороться, чтобы за нами были признаны все гражданские права. А так как достижению этой цели препятствует военное положение, военные суды, смертная казнь и постоянная армия, мы протестуем против них и требуем их упразднения и замены армии народной милицией из нас и вверенных нам нижних чинов”.
   Однако, с нижними чинами лидерам нового движения повезло не больше, чем в своё время декабристам — это доказывают декабрьские избиения — особенно в Москве, где было 11,000 убитых — затмившие собой даже питерское “кровавое воскресенье”, и ужасы, творившиеся в Варшаве, Риге, Кишинёве, Одессе и Баку. Войска только плечами пожимали в ответ на призывы сложить оружие и живо расправлялись с иррегулярными, плохо вооружёнными бандами с игрушечными пистолетиками против пулемётов. Им и в голову не приходило, что солдатская недоля тесно связана с общей недолей русской жизни и может быть устранена лишь переменой политического курса.
   Даже обширное возстание в Сибири, граничившее с солдатской революцией, обмануло надежды и ожидания революционеров, ибо после весьма энергичного начала развитие его приняло тот же мелодраматический характер, как и знаменитый июльский бунт на “Потёмкине” и на “Георгий Победоносце”. Солдатский бунт в Сибири был вызван лишь теми невозможными условиями, в которых очутилась армия после войны, — как совершенно правильно говорит Череванин, один из наиболее известных лидеров меньшевиков. “Три великих манчжурских армии, сконцентрированных к югу от Харбина и в самом Харбине, в военном отношении представляли собой военный лагерь, находившийся в состоянии полного разложения. Командиры и, вообще начальство, утратили для солдат всякий авторитет; они не исполняли приказаний, не отдавали чести и в глаза ругали офицеров последними словами. Разложение это было результатом жестоких поражений русской армии в войне с японцами. Брожение в армии принимало пугающие размеры: то там, то сям возникали солдатские организации, по большей части более или менее самостоятельные, но главным образом, под влиянием революционной пропаганды”. Движение, это, которому способствовало и нравственное разложение в среде самого офицерства, быстро разросталось. В Иркутске и Чите, этих первостепенной важности опорных пунктах армии фронта, в гарнизонах, среди солдат и офицеров, возникали местами даже боевые организации и раздавался пролетарский клич: “Долой смертную казнь”. Читинская организация: “Совет солдатских и казачьих депутатов” и состоявший исключительно из офицеров “Совет военнослужащих Читинской области” вместе с пролетарскими вождями движения образовали нечто вроде центральной власти, управлявшей занятыми революционными войсками городами — Иркутском и Красноярском. Высшему начальству, волей неволей, приходилось ладить с ними, в интересах военных операций, и оно

Страница 86

—86—

в том не каялось, так как железные дороги под руководством “Забастовочного Комитета железнодорожников” функционировали безупречно. Даже полиция, игравшая комическую роль в этой революционной трагикомедии, служила новым господам, во власти которых оказался целый ряд городов Забайкалья. Движение, перекинувшееся и в южную Сибирь, в виду угрожающего настроения войск и населения Кавказа, могло-бы стать очень опасным, сумей оно тактически использовать выгоды своего положения позади боевого фронта и самому найти своего Карно. Достаточно было-бы небольшого венного успеха революционной Сибирской армии, чтобы придать внутреннюю стойкость и внешне связать в одно целое все отдельные вспышки мятежей в Севастополе, под руководством лейтенанта Шмидта, в Варшаве, Остроленке, Киеве, где бунтовало 3,000 человек, в Одессе, во Владивостоке и, наконец, в гвардейских полках. Но Карно не нашлось, и трагедия кончилась ничем. Генералу Левенстрову с двумя надёжными дивизиями удалось без труда усмирить мятежников и водворить порядок.
   Тоже происходило и повсюду, в Европейской России, как и в Сибири. За недостатком воодушевления, организации и руководства, бунтовщики везде почти сдавались без сопротивления и тем смягчали свою участь. Лидеры пролетарской революции могли извлечь из этих фактов ценный урок для будущего, познать на опыте, что “даже переход значительной части войск на сторону возставшего народа, при отсутствии надлежащего руководства, ещё не гарантирует успешного исхода возстания; что даже для тех войск, в среде которых царит недовольство, недостаточно более или менее краткого периода революционного воздействия, чтобы они могли служить надёжной опорой революции” и на своих собственных промахах и ошибках режиссёры этой революции, своею длительностью приведшей народ и государство на край гибели, научится, что даже при научном углублении революционной мысли в массах с одними прокламациями и массовыми забастовками, без пулемётов и общего руководства, нельзя ручаться за успех. Главная их ошибка, помешавшая им достигнуть цели — что только в декабре 1905 года произошло то, сто случилось оно в январе, или даже хотя бы в октябре, может быть, и имело-бы успех. Смягчающим обстоятельством может быть признано здесь действие революционного психоза, побудившее, например, московских пчеловодов на съезде в Москве вынести резолюцию, в которой говорилось, что “правильное развитие пчеловодства невозможно без свободы слова, совести и собраний”.
   Лишь 15 — 28 декабря петербургский Исполнительный комитет и Московский комитет догадались сделать то, что им следовало бы сделать ещё 17 октября — объявить забастовку оконченной. Это были официально объявленные похороны революции, тихие и безславные. Баррикады исчезли с улиц русских городов и карающий ангел реакции с поднятым огненным мечом принялся вымещать все пережитые обиды на “борющемся пролетариате”.


Страница 87

—87—

Старый режим и революция.

   Оппозиционные летописцы революции 1905 года утверждают, будто правительство “в собственных интересах раздувало массовую забастовку в возстание, чтобы потом тем безпощаднее расправиться с противником”. К этом присоединяется укор, что правительство в буквальном смысле слова провоцировало вооружённое возстание. Укор этот, вызванный подозрительным поведением полиции при погромах и в день кровавого воскресенья 9-го января, всё-же в такой общей форме несправедливы. Во время войны, напрягающей все силы данной страны, не вызывают революции, которая при ожесточении, господствовавшем в обоих лагерях, страшнее даже войны. Таким безумцем князь Святополк-Мирский не был. С гораздо большим правом можно утверждать, что события 30 ноября 1904 года, когда полиция и конные жандармы с оружием в руках усмиряли студенческую демонстрацию, привели его к опасному важному решению — на будущее время все провокационные действия мятежников подавлять всеми мерами, находящимися в распоряжении государства. Не следует упускать из виду также и неуважительного, даже оскорбительного тона, в котором составлялись резолюции земств и требования радикалов. Тон этот не мог, конечно, не ожесточать царя и его министров. Провокации были взаимными, и события 1905 года заранее предуказаны событиями 1904. Это знали и бюрократия и правительство, прекрасно информированное обо всех деталях “движения” и планах вражеских вождей через своих шпионов и не в меру разговорчивых заключённых в тюрьмах. Ожесточение в обоих лагерях настолько возросло, что соглашение при помощи переговоров и компромиссов стало уже невозможным. Уже в конце 1904 года революция так далеко ушла вперёд, что ни князь Святополк, ни Бебель—Хрусталёв, владычествовавший над массами, не в состоянии были бы переговорами предотвратить великой катастрофы.
   В начале декабря царь возвестил реформы; одновременно с тем правительство опубликовало во всеобщее сведение, что все манифестации, процессии и демонстрации, направленные к потрясению “незыблемых основ государственного порядка”, будут подавляться самыми решительными мерами. Так оно и было, причём особенную свирепость проявили в Риге, “где народ коварно заманили в ловушку и затем устроили резню, как в Петербурге. Сотни убитых и раненых устилали своими телами улицы Риги; сотни мужчин, женщин и детей бросали в ледяные воды Двины, и они погибали там мучительною смертью”. Однако же движение не только не было задушено в зародыше, но, наоборот, латыши, эсты, русские и немцы, отложив в сторону каждой свои особые стремления, объединились против общего врага. Такой же результат имели и кровавые дни в Варшаве. “Целыми днями рыскали полицейские по городу и убивали всех, кто им казался подозрительным. На людей охотились как на дичь, никого не щадя”. Чем дальше, тем больше росло озлобление в народе, и

Страница 88

—88—

повсюду игра в демонстрации превращалась в серьёзное и грозное революционное движение.
   Вот характерная картинка настроения в дни безсмысленных избиений на улицах Москвы с 8 по 17 декабря: “Мы видели нескончаемые убийства и кровопролитие — пишет один из очевидцев в одну Петербургскую газету, грандиозные и жуткие, страшные и отталкивающие. Ужасы коммуны бледнеют перед этой безсмысленной бойней. Последний бой — финал всей кровавой трагедии — разыгрался 16 декабря в северо-западной фабричной части города; в течение всего дня оттуда доносился непрерывный грохот орудий, а под вечер пол-неба охватило кровавое зарево пожара. Под развалинами обрушившихся зданий фабрик погибло множество революционных бойцов, пощаженных ядрами и пулями. В начале войска щадили противника, но постепенно сами разъярились и за каждого павшего товарища убивали в отместку десять революционеров. Психология солдат в таких случаях не нуждается в пояснениях”… Страшное впечатление, которое производят превращённые в груду развалин улицы, ещё усиливается валяющимися повсюду трупами. На тротуарах, под заборами, в сточных канавах и под развалинами зданий, всюду лежат немые свидетели этой безумной борьбы за свободу: люди всех возрастов, полов, классов и состояний. Рядом с женщиною с простреленною грудью валяется изуродованный труп мальчика, рядом с трупом рабочего труп прилично одетого интеллигента. На мосту вытянулись рядышком четыре студента; эти юные борцы за свободу дорого продали свою жизнь; тела их буквально изрешетены пулями”.
   Убедившись, что революционное движение слишком разрослось и что обычными мерами с ними не совладать, правительство ввело военные суды и осадное положение, отдавшее народ во власть реакционных губернаторов и мстительных чиновников. Победоносцев и его приверженцы добились назначения начальником петербургской полиции Трепова и отставки слабого князя Святополк-Мирского, место которого занял реакционер Булыгин. Царь больше, чем когда либо, был игрушкою в руках окружающих, умевших позаботиться о том, чтобы реформы, которыми он пытался пойти навстречу законным требованиям народа, не подорвали их могущества. Как это делалось, видно из следующей поучительной историйки:
   Тотчас же вслед за указом, разрешившим каждому русскому высказывать своё мнение о тех мерах, которые должны быть предприняты в интересах государственного блага, появилось бюрократическое “разъяснение”, воспрещавшее “коллективное выражение мнений”, то-есть сводившее на нет этот указ. Административные власти усердно подавляли всякие попытки в ком-либо общественном собрании высказаться относительно мер, необходимых для блага государства. Надо ли говорить, что несмотря на этот запрет, везде и всюду говорили о том, что было в данный момент ближе всего сердцу народа. Булыгину это весьма не нравилось и он всё придумывал, как бы отменить этот указ. Но на отмену Государственный совет не согласился, предложив неофициально

Страница 89

—89—

противодействовать ему. На это Булыгин, разумеется, пошёл с радостью. И вся бюрократия, от министров и генерал-губернаторов до самых маленьких чиновников, присвоила себе право “противодействовать” Высочайшим указам. Не соблюдался и вышедший в августе указ об отмене телесного наказания; а как “противодействовал” старый режим октябрьскому манифесту, этой великой хартии вольностей русского народа, это мы увидим ниже.
   На какое “противодействие” приходилось иногда наталкиваться самому царю, видно “из сцены”, которую описывал в несколько искажённом виде в конце марта 1917 года великий князь Николай Михайлович в беседе с сотрудником кадетской “Речи”, по весьма понятным причинам давая понять, что великие князья уже во время первой революции готовы были на уступки, царь же упорно в них отказывал. В действительности было как раз наоборот. Сцена разыгралась в кабинете Николая II. Он получил письмо от Витте, испрашивавшего приказаний относительно забастовщиков. Царь показал это письмо великим князьям Николаю Николаевичу и Владимиру и порицал Витте, что тот не хочет удовлетворить справедливых требований почтово-телеграфных служащих, стараясь убедить великих князей в необходимости прибавить жалованье этим несчастным, нищенски-оплачиваемым чиновникам. “Никаких уступок нельзя делать, никаких — восклицает великий князь Владимир, и его двоюродный брат поддерживает его — “А по моему надо уступить — говорит царь — это было бы только справедливо”. “Но если мы уступим, тогда конец всем нам, заревел великий князь придя в страшную ярость. Он стучал кулаком по столу и кричал так, что на шум прибежала перепуганная царица и остановилась на пороге, поражённая неожиданным зрелищем: взбешённый великий князь Владимир, не помня себя от гнева, тряс царя за плечи и бешено кричал: “Ты нас всех погубишь, ты нас всех погубишь”. И только грубо толкнул его, что Николай II упал, ударившись об стол. Тут великий князь Николай Николаевич, перепугавшись, крикнул: “Стой, стой, мужик, медведь, что ты такое делаешь?” Опомнившись, великий князь Владимир побежал за доктором. Царь был совсем разбит, ему всё опротивело, и он уже не возражал, когда Николай Николаевич ответил Витте, что бы он поступал, как найдёт лучше. — Подобная же сцена разыгралась между царём и его родственниками, когда он, желая подать добрый пример в разрешении аграрного вопроса, хотел пожертвовать крестьянам значительную часть своих удельных имений.
   В конце февраля царь издал манифест о привлечении “достойных, пользующихся народным доверием, избранных населением людей к участию в выработке и обсуждении законодательных проектов”. В тот же самый день министр внутренних дел отдал губернаторам приказ быть безпощадным к бунтовщикам. И одновременно с тем полиции рекомендовано было ускорить организации черносотенцев.
    8-го июля царь сказал, обращаясь к делегатам от московского земства: “Благодарю вас, господа, за выраженные чувства. Верю

Страница 90

—90—

в ваше желание оказать содействие проведению основ нового порядка. Моя царская воля — созвать собрание народных представителей — неизменна. Я непрестанно думаю об этом, воля моя будет осуществлена — об этом вы сегодня же можете возвестить жителям деревень и городов. Вы окажете мне поддержку в этом новом деле. Национальное собрание возстановит единение России с её монархом и заложит фундамент порядка, построенного на национальных русских основах”.
   Несколько часов спустя министр внутренних дел разослал губернаторам циркуляр, вменявший им в обязанность при каждом удобном случае разъяснять, что царские слова, сказанные во время приёма депутации московского земства, и Булыгинский проект Государственной Думы не имеют ничего общего с конституцией.
   Правительство долгое время не могло решиться принять против забастовочного движения обычные драконовские меры, быть может надеясь, что забастовка кончится сама собой за недостатком средств у забастовщиков или, что население, озлобленное разстройством сообщения, ополчится на виновников этого разстройства. Прошло несколько месяцев, прежде чем оно, слишком поздно, прибегло к строгим мерам, направленным главным образом против бастующих железнодорожных и почтово-телеграфных служащих, а также предприятий, в которых прекращение работ угрожает общественной безопасности. За участие в такой забастовке и организации её угрожало тюремное заключение от года и четырёх месяцев до четырёх лет. А через несколько дней было опубликовано, что в 1906 году вознаграждение низших почтово-телеграфных служащих будет повышено с 300 рублей до 468. И кроме того суммы, ассигнуемые ежегодно на усовершенствование почтово-телеграфного дела и улучшение положения служащих, увеличены на 50%. Одновременно, под страхом тяжкой кары, чиновникам почтово-телеграфного ведомства воспрещено было вступать в почтово-телеграфный союз.
   13-го октября генерал Трепов издал свой знаменитый приказ петербуржцам: “Население столицы взволновано слухами о предстоящих массовых безпорядках. Меры к возстановлению порядка приняты. А потому прошу слухам не верить. Всякие попытки вызвать безпорядки будут пресекаться немедленно самыми энергичными мерами и не получат распространения. В случае, если при появлении народные скопища окажут сопротивление, войскам и полиции приказано стрелять и не холостыми зарядами вначале, как обыкновенно, а сразу боевыми и патронов не жалеть. Оповещаю об этом всех, дабы принимающие участие в скопищах, чинящих безпорядки, знали, чего им ждать, благомыслящее же население держалось в стороне”. Таким образом правительство вело себя так, как будто оно было господином положения, меж тем как битва была уже проиграна и положение внутреннее и внешнее обострилось настолько, что в удовлетворение народа решено было созвать Государственную Думу.
   В ночь на 17 октября вышел известный царский манифест о созыве Государственной Думы, без которой “ни один закон не